Смерч войны полностью

«Мне никогда не забыть, как однажды ночью меня разбудили стоны соседа по нарам. Он ворочался и безумно вскрикивал, ему снилось что-то ужасное. Я всегда жалел людей, бредящих во сне, и решил его растормошить. Я протянул руку, чтобы встряхнуть соседа, но тут же передумал делать это. Мне вдруг пришло в голову, что никакой самый жуткий сон не может быть страшнее той реальности, в которой мы оказались и в которую я собирался его вернуть».

Это была чистейшая правда. Примо Леви тоже писал: «Мы каждый день просыпались, похолодев и трясясь от ужаса, разбуженные полным злости голосом, кричавшим что-то на непонятном языке».

Даже самый стойкий человек может согнуться в борьбе за существование. «Выжить мог только тот, кто был способен потерять последние угрызения совести, борясь за жизнь, — вспоминал Франкл. — Такие люди были готовы использовать любые средства, грубую физическую силу, своровать, предать друга для того, чтобы спастись самому. Лучшие из нас оттуда не вернулись»[525]. Примо Леви, один из тех, кто выжил в Аушвице, объяснил, почему в лагере не было смысла в том, чтобы помогать более слабым: «Мы одинаково чувствовали, что наша жизнь может оборваться в любой момент и от нас останется горстка пепла, которую выкинут в поле, а наши имена вычеркнут из всех списков»[526]. Леви иллюстрирует свой печальный моральный вывод примером из лагерной жизни. На верхней полке в лагерном лазарете тяжело дышал и хрипел пациент. Леви поинтересовался: «Что с тобой?»

«Он услышал меня, попытался подняться и свалился, свесив ко мне голову и руки, глаза его побелели. Заключенный на нижней полке вытянул руки, чтобы подхватить его, и понял, что он мертв. Никто не знал, кто он и как его звать».

Человеческое достоинство или все, что считается его проявлением, сохранить было не менее трудно, да и бессмысленно. Франкл вспоминал:

«Новичков обычно посылали чистить отхожее место и выгребные ямы. Если заключенный гримасничал или утирался, когда ему на лицо попадало жидкое дерьмо, то сразу же получал удар кулаком от капо. Так постепенно отмирали нормальные человеческие реакции и отношения».

Еще один бывший заключенный Аушвица, Эли Визель, будущий нобелевский лауреат, говорил в 1983 году: «Аушвиц невозможно представить даже умозрительно, тем более понять. Он подвластен только памяти. Мертвых и живых разделяет пропасть, которую не в состоянии постичь ни один талант»[529].