— А меня — в Раве-Русской. В первый же день пол-отдела потерял! Эх, какие ребята были! С Вадиком Лихачевым вместе всю финскую прошли, и ни царапины, а тут один осколок, и все — нет человека, — с болью в голосе произнес Рязанцев.
— То же самое в моем полку! Склад ГСМ сразу накрыло! Остались без горючки! Машины стали колом! Связи нет! Никто и ничего не знает, а тут еще командира с начальником штаба снарядом убило! — мучительно вспоминал Петр.
Участливый взгляд Рязанцева располагал к откровенности, и, поддавшись чувствам, Петр излил ему все, что бередило душу. Это была типичная история окруженца. Они — рядовые и командиры — в те первые, полные ужаса и кошмара, июньские дни сорок первого испытали настоящий шок и трепет перед невиданной мощью, казалось, не знающей сбоев военной машины вермахта. Огненно-свинцовый вал безжалостным катком прокатился по ним. Одни остались навечно в земле, другие попали в плен, но были третьи, кто продолжал отчаянно сопротивляться. И, о чудо! Гитлеровская машина начала давать сбой! Эти, пусть маленькие, добытые самой дорогой ценой победы над многократно превосходящим врагом вернули окруженцам веру в себя и дали надежду, что им удастся не только выжить, но и выстоять. Именно там, в гитлеровских котлах сорок первого, начал коваться тот удивительный сплав победителей, которые в ликующем мае сорок пятого поставили последнюю точку в самой кровопролитной и жестокой войне двадцатого века.
Опытный контрразведчик и тонкий психолог Рязанцев разглядел эти качества победителя в старшем лейтенанте Петре Прядко и окончательно утвердился в том, что перед ним — настоящая оперативная находка и прирожденный разведчик. В мирное время хваткий и пробивной интендант, он не потерялся и не сгорел бесследно в безжалостной топке войны. Петр проявил себя прирожденным командиром, за которым подчиненные готовы были идти в огонь и в воду. Война, этот безжалостный экзаменатор, отмеряла каждому его цену, она сметала шелуху повседневности и обнажала внутренний стержень — характер.
«Чего-чего, а характера, тебе не занимать, на двоих хватит. Не зря поговорили по душам. Не ошибся я в тебе — ты настоящий разведчик, но об этом позже», — решил Рязанцев, с теплотой посмотрел на захмелевшего Петра и спросил:
— Может, еще чайку?
— Спасибо, напился, — отказался Петр.
— А сало?
— Не, уже не лезет.
— Тогда отдыхать, а завтра на свежую голову поговорим о деле, — не стал настаивать Рязанцев, снял трубку телефона — ответил дежурный, и распорядился:
— Володя, значить так: определи, где квартировать Петру, на довольствие поставь во взводе охраны, а главное — организуй баньку, чтобы он смыл все «грехи» — те, что есть, и те, каких не было, — с добродушной улыбкой на лице закончил разговор Рязанцев.
— Есть, Павел Андреевич, сделаем все в лучшем виде! — заверил дежурный.
Из кабинета Петр вышел, не чувствуя под собой ног. Его переполняли радость и опьяняющее чувство свободы. Чудовищное обвинение в предательстве отпало. Он спускался по лестнице и не слышал телефона, надрывавшегося в дежурке, не замечал двух затравленных красноармейцев с кровоподтеками на лицах, очередной пары вражеских агентов — диверсантов, захваченных розыскной группой особистов.
«Мне поверили! Я чист!» — повторял про себя Петр. Выйдя во двор, он вдохнул полной грудью бодрящего морозного воздуха, и голова пошла кругом. В эти счастливые мгновения ему казалось, что он заново родился.
— Так как — сначала порубать или в баню, товарищ старший лейтенант? — вернул его к действительности голос дежурного.
— А-а-а? Что? — Петр не сразу понял, о чем идет речь.
— Я говорю: порубать или в баню?
— В баню! В баню!
— Хозяин — барин, — не стал настаивать дежурный и, повернувшись к гаражу, позвал: — Старшина?! Пилипчук?!
В ответ из распахнутых ворот надсадно фыркнул двигатель и снова заглох.
— Пилипчук?! Ну, где ты там?
— Че надо? — наконец отозвался тот, и из гаража появилась коренастая фигура. Хитрющая физиономия старшины говорила о том, что ее хозяин способен не только организовать баню, но и при желании найти в раю даже черта.
— Семеныч, сколько можно ждать? — ворчливо заметил дежурный.
— Та шо, мэни разирватыся?! Машину на колеса поставь! Караул с арэстантамы собери! Сэйф Бондарю достань? Шо, окроме мэни никого бильше нэма?
— Перестань, не бухти! Вот видишь товарища?
— Бачу. И шо? — буркнул Пилипчук и стрельнул в Петра оценивающим взглядом.
— Так вот, Семеныч, тебе особое поручение от начальника: позаботься о нем как о родном сыне. Для начала — банька, потом — напоить, накормить и к хорошенькой вдовушке под бок положить.
— Може, ще свэчку подэржаты?
— Свечку? — хохотнул дежурный и язвительно заметил: — Еще чего, запусти козла в огород, так без капусты останешься.
— Сам ты такый, — огрызнулся Пилипчук и, не став вступать в перепалку, спросил у Прядко: — Рушнык, мыло, чиста нижняя одежка еэ?
— Нет, только воз грязи, — Петр шуткой попытался смягчить разговор.
Она не тронула сурового старшину. Насупившись, он буркнул:
— И дэ я цэ визьму? Я шо, фокусник?
