— Передайте, чтобы мне срочно доставили словесный портрет Екатерины Головиной.
Ахимас еще раз повторил имя любовницы Соболева и разъединился.
М-да, конспираторы из защитников престола неважные. Ахимас взял у кельнера телефонный справочник и посмотрел, что за абонент числится под номером 211. Надворный советник Петр Парменович Хуртинский, начальник секретной канцелярии московского генерал-губернатора. Неплохо.
Через два часа курьер доставил в гостиницу запечатанную депешу. Телеграмма была короткой:
«Блондинка, серо-голубые глаза, нос с небольшой горбинкой, худощавая, стройная, рост два аршина четыре вершка, бюст небольшой, талия тонкая, на правой щеке родинка, на левой коленке шрам от падения с лошади. NN»
Про левую коленку и родинку было лишнее. Главное, что определился типаж: худосочная блондинка небольшого роста.
— Скажи-ка, любезный, тебя как звать?
Нумер 19-ый смотрел на кельнера как-то неопределенно, словно бы смущаясь. Служителю, человеку бывалому, этот тон и выражение были очень хорошо знакомы. Он убрал с лица улыбку, чтобы не смущать постояльца излишней понятливостью, и ответил:
— Тимофей, ваше степенство. Не будет ли каких поручений?
19-ый (по книге — купец первой гильдии из Рязани) отвел Тимофея от конторки к окну, сунул рублевик.
— Скучно мне, братец. Одиноко. Как бы того… скрасить. — Купец захлопал белобрысыми ресницами, порозовел. Приятно иметь дело с таким деликатным человеком. Кельнер развел руками:
— Чего же проще, сударь. У нас в Москве веселых барышень в избытке-с. Прикажете адресок подсказать?
— Нет, не надо адресок. Мне бы какую-нибудь особенную, чтоб с понятием. Не люблю я дешевых-то, — воспрял духом рязанец.
— Есть и такие. — Тимофей принялся загибать пальцы. — В «Яре» поет Варя Серебряная — авантажная девица, со всяким не пойдет. Имеется мамзель Карменсита, очень современная особа, с ней по телефону договариваются. В «Альпийской розе» поет мамзель Ванда, с исключительным разбором барышня. Во Французской оперетке танцорки две, Лизетт и Анизетт, оченно популярны-с. Теперь среди актрисок…
— Вот-вот, мне бы актрису, — оживился 19-ый. — Только на мой вкус. Я, Тимофей, дебелых не уважаю. Мне бы стройненькую, с талией, умеренного росточка и чтоб непременно блондинка.
Кельнер подумал и приговорил:
— Тогда получается, что Ванда из «Розы». Блондинка и тоща. Но успех имеет. Остальные по большей части в теле. Ничего не поделаешь, сударь, мода-с.
— Расскажи-ка мне, что за Ванда такая.
— Немка. Обхождения благородного, себя ценит дорого. Живет одна, в номерах «Англия», с отдельным входом. Может себе позволить-с — по пятьсот целковых за удовольствие берет. И переборчива, только с тем идет, кто понравится.
— Пятьсот целковых? Однако! — Купец, похоже, заинтересовался. — А где бы мне, Тимофей, на эту Ванду посмотреть? Что за «Альпийская роза» такая?
Кельнер показал в окно:
— Да здесь, близехонько, на Софийке. Почитай, каждый вечер поет. Ресторанчик не особенный, с нашим или хоть со «Славянским базаром» никакого сравнения-с. Больше, извиняюсь, немчура ходит. А наши, русские, разве на Ванду поглазеть. Ну, и кто с серьезными намерениями — ангажировать.
— И как же ее ангажируют?
— Тут свое обхождение, — с удовольствием принялся описывать Тимофей. — Надобно ее сначала за стол пригласить. Но так подозвать — не сядет. Перво-наперво букетик фиалок послать, да обернуть сотенной. Мамзель на вас издали поглядит. Если сразу не понравитесь — сотенную назад пришлет. А коли не вернула, значит, подсядет. Но это еще полдела-с. Может присесть, поболтать о том, о сем, а после все равно откажет. И сотню уж не вернет, раз время потратила. Говорят, она этими отказными сотнями больше, чем пятисотенными зарабатывает. Так уж она себя поставила, эта самая Ванда.
Вечером Ахимас сидел в «Альпийской розе», потягивал неплохое рейнское и приглядывался к певичке. Немочка и в самом деле была хороша. Похожа на вакханку. Лицо совсем не немецкое — дерзкое, бесшабашное, зеленые глаза отливают расплавленным серебром. Ахимас очень хорошо знал этот особенный оттенок, встречающийся лишь у самых драгоценных представительниц женской породы. Не на пухлые губки и не на точеный носик, а на это переливчатое серебро падки мужчины, слепнут от неверного блеска, теряют разум. А каков голос! Ахимас, искушенный ценитель женской красоты, знал, что в голосе половина очарования. Когда он такой грудной и при этом чуть подернутый хрипотцой, будто прихваченный инеем или, наоборот, опаленный огнем, это опасно. Лучше, подобно Одиссею, привязаться к мачте, иначе утонешь. Не устоять бравому генералу против этой сирены, нипочем не устоять.
Однако имелся некоторый запас времени. Нынче еще только вторник, Соболев прибудет в четверг, так что была возможность присмотреться к мадемуазель Ванде получше.
За вечер ей посылали букеты дважды. Один, отправленный жирным купцом в малиновом сюртуке, Ванда вернула сразу, даже не прикоснувшись. Купчина тут же ушел, стуча сапогами и выражаясь по матери.
