– Увы, – сказал король, – это плачевнейшие вести, какие я слышал за последние семь лет! Ибо за все земли, которыми я владею, я не согласился бы, чтобы этот рыцарь был убит.
– Сэр, а разве вы знаете, кто он? – спросили все.
– Что до этого, – отвечал король Артур, – то, знаю я его или нет, вы от меня ничего об нем не услышите, до тех пор пока всемогущий Иисус не пришлет мне от него добрых вестей.
– Клянусь головой, – сказал сэр Гавейн, – если в самом деле этот добрый рыцарь так жестоко ранен, то это большой ущерб для всего королевства, ибо он – один из благороднейших рыцарей, какого я когда-либо видел на турнирном поле с копьем или мечом в руке. И если только возможно найти его, я его найду, ибо я уверен, что он не мог далеко уехать из этого города.
– Сэр, вы правы, – сказал король Артур, – вы его разыщете, но, может быть, ему настолько худо, что он себя не помнит.
– Упаси Иисусе! – отвечал сэр Гавейн: – Но если я найду его, то непременно узнаю.
И с тем сэр Гавейн, взяв с собой оруженосца, сел на лошадь и объездил на шесть миль всю округу Камелота, но так и возвратился, не узнав про него никаких известий. А через два дня король Артур и вся его дружина отправились обратно в Лондон. И на возвратном пути случилось сэру Гавейну стать в Астолате на ночлег у того самого сэра Барнарда, у которого останавливался сэр Ланселот.
И вот когда сэр Гавейн удалился на отдых, сэр Барнард, старый барон, явился к нему в покой вместе со своей дочерью Элейной, чтобы приветствовать и расспросить его o новостях и о том, кто завоевал первенство на турнире в Винчестере.
– Да поможет мне Бог, – отвечал сэр Гавейн, – там были два рыцаря с белыми щитами, и один из них еще носил красный рукав на шлеме, и он-то как раз и выказал себя лучшим изо всех рыцарей, кого я когда-либо видел на турнирном поле. Ибо, думается мне, – сказал сэр Гавейн, – этот рыцарь с красным рукавом один сокрушил сорок рыцарей Круглого Стола, да и его товарищ тоже бился славно и искусно.
– Слава Господу, – сказала Прекрасная Дева из Астолата, – что этот рыцарь так преуспел на турнирном поле! Ибо он – первый, кого я полюбила в жизни, и, клянусь, будет последним, кого я когда-либо полюблю.
– Вот как, прекрасная девица? – сказал сэр Гавейн. – Значит, этот добрый рыцарь – ваш возлюбленный?
– Именно так, сэр, – она отвечала, – он мой возлюбленный.
– Тогда вам известно его имя?
– Нет, сэр, – отвечала девица, – имя его мне не известно, и откуда он к нам прибыл, я тоже не знаю, знаю только, что я люблю его, и в этом клянусь перед Богом и перед вами.
– А как же вы с ним познакомились? – спросил сэр Гавейн.
И она рассказала ему все, что вы уже слышали, и как ее отец послал с ним ее брата служить ему, и как он отдал ему щит ее другого брата, сэра Тиррея.
– А здесь у меня он оставил свой щит.
– Для чего же он так сделал? – спросил сэр Гавейн.
– Для того, – отвечала девица, – что его собственный щит хорошо знаком всем благородным рыцарям.
– Ах, благородная девица, – сказал сэр Гавейн, – не соблаговолите ли вы дать мне взглянуть один раз на этот щит?
– Сэр, – она отвечала, – он у меня в комнате, покрытый чехлом, и если вы последуете за мною, вы его увидите.
– Нет, нет, – сказал сэр Барнард своей дочери, – лучше пошлите за этим щитом.
Когда же щит был принесен, сэр Гавейн снял с него чехол, и когда он увидел щит, он сразу узнал, что это щит сэра Ланселота и его герб.
– А, милосердный Иисусе! – воскликнул сэр Гавейн. – Теперь на сердце у меня еще тяжелее, чем было прежде.
– Отчего? – спросила девица Элейна.
– На то есть немалая причина, – отвечал сэр Гавейн. – Значит, рыцарь, которому принадлежит этот щит, и есть ваш возлюбленный?
– Да, воистину так, – она отвечала, – его я люблю. Молю Господа, чтобы и он меня полюбил!
– Пошли Бог вам удачи, – сказал сэр Гавейн, – прекрасная девица, ибо вы правы, ведь если ваш избранник – он, значит, вы любите благороднейшего рыцаря в мире и мужа величайшей славы.
– Я и сама так думала, – сказала девица, – ибо ни один знакомый мне рыцарь прежде не внушал мне любви.
– Дай Господи, – сказал сэр Гавейн, – вам вкусить радость друг с другом, но только это весьма сомнительно. Однако воистину, – сказал сэр Гавейн девице, – можно сказать, что вам выпала удача, ибо, сколько я знаком с этим благородным рыцарем, а тому вот уже двадцать четыре года, никогда прежде ни я сам и никто из рыцарей, ручаюсь, тоже не видел и не слышал, чтобы он на турнирах и в поединках носил знак какой-нибудь дамы или девицы. И потому, прекрасная девица, вам должно быть ему признательной. Но боюсь, – сказал сэр Гавейн, – что вы уже никогда не увидите его в этом мире, и это величайшей жалости достойно.
– Увы, – молвила она, – как это возможно? Разве он убит?
– Этого я не сказал, – отвечал сэр Гавейн, – но знайте, что он, сколько можно заключить, был прежестоко ранен, и, судя по его виду, он, всего вернее, сейчас умер, а не жив. И знайте, что он – сам благородный рыцарь сэр Ланселот, ибо я узнал его по щиту.
– Увы! – воскликнула Прекрасная Дева из Астолата, – возможно ли это? Как он был ранен?
