Смерть ей к лицу полностью

Мир был сужен до небольшой комнаты с одним маленьким зарешеченным окошком, через которое с трудом пробивались лучи солнца, прямым пучком прорезавшие сумрачное пространство и упиравшиеся в наглухо закрытую металлическую дверь.

Несмотря на царившую за стенами теплую ясную погоду, в самом помещении было холодно и сыро.

Холод исходил от всего. От голых бетонных стен с осыпавшейся по углам штукатуркой. От привинченного наглухо к цементному полу стула и таким же образом закрепленного стола. Холод шёл и от человека, который сидел на этом стуле, забросив ногу за ногу, и безразличным взглядом посматривал на свои исцарапанные ладони. Он хорошо вписывался в эту обстановку. Такой же серый, как комната. И потрёпанный временем. В замызганной робе, испачканных, с засохшейся грязью, ботинках. Жёсткая щетина, ёжик на голове, сутулые плечи и линии морщинок под глазами и на лбу создавали впечатление угрюмого субъекта.

А вот от другого, того, кто стоял у стола, шло совсем иное — сытость, устроенность и уверенность в завтрашнем дне. Это был человек словно бы из другого мира, занесенный по воле Бога на другую, разительно отличавшуюся от среды его обитания планету, на которой могли существовать лишь ненависть и грязь. Хорошо скроенный костюм, свежая рубашка, галстук — все не для этого мира. Как и аккуратная прическа, свежевыбритость и живые, полные огня глаза. Да и запах от него исходил совсем не тот, что от сидящего на стуле, пропахшего насквозь потом и древесными опилками, в которых он, казалось, существовал днем и ночью. Человек в костюме источал запах дорогого одеколона. Что совсем не вязалось с мрачными стенами этой дыры, а скорее подошло бы к обстановке дорогого ресторана либо иного столь же фешенебельного заведения.

— Курите? — поинтересовался человек из другого мира, доставая из кармана пиджака пачку сигарет и зажигалку.

Человек на стуле не изменил своего положения и даже не поднял голову. Словно и не услышал вопроса. Да и вообще вроде бы в этой мрачной комнате нет никого, кроме него.

— Как пожелаете, — пожал плечами человек в костюме и решил заняться собой. Для него специально был принесён стул, который не крепился к полу, и его свободно можно было двигать куда угодно. В данный момент стул стоял у стола, напротив его мрачного собеседника.

Он не стал менять местоположения персональной мебели, уселся, неторопливо закурил, погладил ладонями столешницу и брезгливо отдернул их, будто коснулся чего-то отвратительного, мерзкого.

— Я приехал сюда, чтобы встретиться с вами и сделать предложение, — пыхнул он в потолок струей табачного дыма и внимательно посмотрел на своего жалкого собеседника.

Не поднимая глаз от своих потрескавшихся от работы рук, тот с нескрываемой издевкой прокомментировал услышанное:

— Руки и сердца, что ли, просите?

Человек из другого мира тяжело вздохнул, поискал глазами пепельницу, не нашел ее и сбил пепел прямо на стол.

— Пытаетесь хохмить? Приятно сознавать, что годы, проведенные в этом заведении, не сломили вас. По крайней мере, не до конца. Хотя всё ещё впереди. Сколько вам осталось? Шесть? Можете не отвечать, я это и так отлично знаю. В оставшиеся шесть лет с вами может произойти все, что угодно. А амнистии за то преступление, которое вы совершили, не предусмотрено. Зато предусмотрено много чего другого.

Человек из мрачного мира не проронил ни слова. Как бы указывая, что если ничего хорошего для него на ближайшее будущее не светит, то какого черта тогда вообще о чем-либо разглагольствовать. Наслушался он всякого дерьма за девять лет под завязку. И сыт им по горло на столько же вперёд.

— В первые годы своего пребывания в тюрьме вы резво занимались бумаготворчеством, рассылая жалобы по различным инстанциям на предвзятое отношение к вам со стороны сначала следствия, а затем суда. Вы пытались обжаловать приговор. У вас ничего не получилось. Потом вы поняли безнадёжность своих просьб и больше не рыпались.

— Я понял, насколько все прогнило. До самых корней, — не удержался от высказывания угрюмый человек. Однако глаз на собеседника по-прежнему не поднял.

— И что же? Решили отсидеть положенные пятнадцать лет?

Ответом было молчание.

— Сколько вам сейчас? Сорок? Выглядите вы на все пятьдесят. Через шесть лет будете выглядеть на шестьдесят. Если, конечно, выживёте.

Последние слова были произнесены почти зловеще. Или пророчески?

Однако на человека, сидящего на прикрепленном к полу стуле, они не произвели никакого впечатления. Будто находиться на грани между жизнью и смертью стало для него нормой.

— Молчите? Хотите показать свое безразличие к собственной судьбе? Зря.