С годами главной темой Тулупского все больше становилась опасность термоядерного самоистребления рода людского и того, что уже после смерти «профессора» стали называть «экологическим кризисом». Много позже Саломатин осознал, что от него, от этого якобы душевнобольного, а не от учителей он впервые слышал имена Эйнштейна и Винера, термины «пульсирующая вселенная», «хромосома» и «мутант»…
Ехидный старик, прикрывающийся лжебезумием? Да, но тогда как он терпит хвост из улюлюкающих мальчишек? Ни один человек в городе, даже собственный сын, не считает его полноценным. Им пугают малышей. А он терпит и четверть века не расстается со своей позорящей маской. Что его поддерживает в этом страшном и добровольном одиночестве среди людей? Неужели ему до такой степени плевать на все и всех? Много лет Саломатин следил издали за Тулупским с болезненным любопытством, но так и не разгадал его.
Владимир как раз начал подумывать, не остановить ли старика на улице, чтобы поговорить начистоту и всерьез, но Тулупский умер. Владимир опечалился. Ему было жаль не Тулупского, а загадки, которой теперь уже не разгадать. Теперь уже не узнать, что могло заставить неглупого, очевидно, человека столько лет тащить груз общественного презрения? Что?
Раз на танцах десятиклассник Володя Саломатин (у него с шестого класса начали пробиваться усы, а в девятом классе он начал всерьез бриться и еженедельно ходить на танцы) пригласил красивую девушку. Та охотно согласилась, лукаво улыбнувшись. И так же странно, будто борясь с желанием выдать веселую тайну, улыбалась, танцуя. Володя пригласил ее и на следующий танец, потом еще и еще. Она все улыбалась, когда он прижимал ее к себе покрепче, не возмущалась, но имя не называла. И только через час он сообразил, что это же Ларка Дмитрук, он с ней учился со второго класса по седьмой. Потом она переехала в дальний конец города и, не встречая ее, Володя забыл о ее существовании. И поди ж ты, как расцвела за три года! Узнав ее, Володя начал дурачиться:
— Да бросьте вы, я ту Ларису знаю: ни кожи, ни рожи, и волосы цвета дорожной пыли, а вы роскошная женщина, и притом пепельная блондинка. Нет, вы — не она!
— Я — это я, поэтому объясните, Володя, вы сейчас что сказали: комплимент или оскорбление?
— Вам не комплимент и ей не оскорбление. Только суровая правда про обеих. Хотя сходство есть. Вот уши похожи и… м-м-м…. Нет, только уши. Больше у вас с ней ничего общего.
Ну и так далее. После танцев он проводил Ларису до ее порога. Назавтра они пошли в кино на последний сеанс. Когда погас свет, Володя взял Ларису за руку. Она не отдернула свою, а, наоборот, сжала его пальцы. И до конца сеанса они молчали, а руки как бы разговаривали. На улице, как только вышли из круга света от последнего на ее улице фонаря, Володя схватил Ларису за плечи, притянул к себе и начал целовать. Она подняла к нему лицо, закрыла глаза и улыбалась. Потом обхватила его за шею и долго, крепко и жарко целовала, повиснув на нем всем телом. Так его еще не целовали.
Потом он шел домой и то вспоминал ее поцелуи, то мрачно спрашивал себя, кто ее выучил так целоваться… Или не только целоваться?
На следующий день была жестокая вьюга. Володя думал, что Лариса к нему не выйдет, а если и выйдет — на минутку: ведь пока до кино дойдешь, задубеешь. Она выскочила в наброшенном на плечи пальтишке, втянула сопротивляющегося, конфузящегося Саломатина в дом, познакомила с «предками» и младшим братом (этого Славика Володя сразу невзлюбил за то, что он называл сестру Крыска-Лариска), напоила чаем с вареньем и, оставив родителей в крошечной «зале» смотреть телевизор, утащила Володю в свою комнату. Домик был пять на шесть метров, и в ее комнатке умещались только одежный шкаф, письменный стол и широкая кровать. Стульев не было: оставшиеся проходы были уже стула, а стол стоял так, что работать за ним можно было, только сидя на кровати.
Славика уложили спать. Володя возмутился: здоровый лоб, десять лет, а спит с Ларисой в одной кровати! И видит, как она одевается и раздевается! Он уже ревновал ее ко всем и ко всему.
