Маркэнд входит в комнату. Тед уже дома, сидит на постели и зашивает порванное платье. Маркэнд бродил в окрестностях Люси и негритянских ферм... новая привычка. (В первые два месяца он ни разу не вышел из парка: было слишком жарко, и он слишком был занят; времени хватало только на педагогические эксперименты, любовь и сон... глубокий, длительный сон, который поглощал его и от которого он пробуждался потом для новых занятий с детьми, новой любовной игры, нового сна.) Он сел на свою Кровать и стал глядеть на Теодору.
- Вся эта школа, - сказал он, - просто смехотворна.
Она посмотрела на него, продолжай шить, и веки ее чуть заметно задрожали.
- Дальше, - сказала она.
- Смехотворна - не то слово. Школа - игрушка.
Унижение на ее лице. - Я не должен хотя бы увеличивать ее унижение, щадя ее. Ведь она сама может позаботиться о себе. - Но он чувствовал жалость; его слова отдаляли его от нее, а жалость была чувственна и привлекала его к ней. Вот она сидит, а его слова означают: вся твоя благородная деятельность, весь труд твоей жизни - игрушка... и ваша любовь ничего тут не может изменить. Видя ее глаза и губы, раздавленные его словами, точно камнем, он испытывал чувственную жалость. Унижая, он мог бы ее ласкать.
- Может быть, та объяснишь? - Она продолжала шить, чувствуя его страсть, и откликаясь на нее против воли всей своей плотью, и еще ужаснее страдая от этого.
- Тед, разве я знаю? - Он подошел и остановился перед ней. - Разве я уверен, что говорю истину? Разве я знаю, в чем истина? Я любил тебя и, может быть, каждой своей лаской причинял тебе боль. И все же пора нам узнать истину.
Она продолжает зашивать прореху, иголка в ее руке не дрожит.
- Не уклоняйся от темы, - говорит она. - Школа смехотворна или она игрушка?
Он сел рядом с ней на постель.
- Я не могу говорить, когда ты шьешь.
Она откладывает платье, воткнув в него иголку с ниткой. Острие. Сталь. Он посмотрел на ее губы, тонкие, но влекущие. Как любили его эти губы... их ласка в минуты близости... Ее губы и сталь иглы. Маркэнд вдруг почувствовал боль, словно стальная игла вонзилась в него.
- Дэвид, что с тобой? Ты побледнел.
- Сейчас пройдет.
- Ты болен?
- Нет, я хочу говорить. Я хочу объяснить... Дай мне чего-нибудь выпить.
Когда он пил бренди, толпа детей, смехом сплетенная в гирлянду, пробежала мимо двери их павильона.
- Ничего, дорогая. - Он улыбнулся ей и помолчал. - Может быть, и ты выпьешь?
- Ты ведь знаешь, что я не выношу алкоголя, Дэвид... Или ты даже этого не знаешь?
