— В чем ты уверена, Элен?
— В том, что я твоя жена.
— Я тебе завидую. Я ни в чем не уверен.
— Дэвид, если б я думала, что новые странствия дадут тебе уверенность, которая тебе необходима, я бы сказала: иди дальше. Но есть искания, которые остаются бесплодными: они идут в ложном направлении. Я хочу быть рядом с тобой, дорогой, пока ты ищешь. Мне необходимо заботиться о тебе… О! это очень просто. Я ничего не буду ждать от тебя. Ты почти не заметишь, что я рядом. Но я буду знать, что ты со мной.
— Предложение как будто прекрасное… для меня… — Он улыбается.
— Ты уже не мальчик, Дэвид. Тебе тридцать шесть лет. Нехорошо тебе скитаться так по всей стране. У тебя есть жена, дети.
— Ты, кажется, говоришь о старом Дэвиде?
— Я говорю о тебе.
— Может быть, я умираю: затянувшаяся агония, Элен, я не знаю.
— Я должна быть возле тебя.
Она видит, как он встает; и, точно ударом ножа в грудь, ее пронзает воспоминание о том, как он поднялся с ее постели год назад.
Он шагает взад и вперед; останавливается, полуотвернув лицо.
— Теперь я вижу. Я должен быть свободным от тебя.
— Может быть, ты сам от себя бежишь, Дэвид.
— Не думаю… — Он все еще стоит, отвернувшись. — Может быть, именно от твоей уверенности, от всего, чем ты, я чувствую, сильна, я должен бежать.
— Что же это — страх? То, чем я сильна, не враждебно тебе.
— Да, страх. Бывает, что и страх на пользу. Даже трусость в маленьком, слабом создании может быть на пользу. Я хочу осмелиться быть трусом. Элен, я снова убегаю.
…Посмотри на меня, Дэвид! Если бы только ты повернул ко мне лицо и посмотрел на меня!..
— Но не от меня, — говорит она. — Зачем же тебе бежать от меня? Ведь я тебя не связываю, я тебе предоставляю свободу.
Он всем телом поворачивается к ней.
— Хорошо, — говорит он, и сердце у нее падает. — Я бегу от самого себя. Иначе я не могу. Пока я не освобожусь от чего-то внутри меня, что уже умирает: весь мой мир, Элен, он и твой мир, и он должен умереть. Но он не умрет и не даст мне свободы, пока я не найду другой, новый мир, чтобы заменить его.
Она неподвижно сидит в кресле, голова поднята высоко, и слезы легко катятся но щекам. Она приняла удар в грудь…
— Пусть будет так, Дэвид.
Маркэнд слышит слова, которые только что произнес: «весь мой мир… он должен умереть… другой, новый…» Он отмечает их внимательно и изумленно, словно слушает доклад о самом себе, доклад, в котором для пего много нового и убедительного и который он должен выучить наизусть. Он слышит ее слова: «Пусть будет так, Дэвид» — и понимает, что любит ее, что позвал ее потому, что должен был видеть ее и от нее взять силы дальше идти без нее.
— Можно мне посмотреть Барбару?
Элен идет к боковой двери, проходит через комнату, где стоит одна кровать, входит в следующую. Единственное бра поодаль от двух кроватей; под ним няня за чтением вечерней газеты. На одной из кроватей большая корзина, завешенная розовым и голубым, и в ней Барбара. Няня вслед за Элен выходит в среднюю комнату, тогда Элен подходит к двери и делает знак мужу.
Когда Маркэнд проходит мимо постели, в которой, он знает, будет спать этой ночью Элен, тоска, точно властная музыка, расплавляет его тело. — Она прекрасна, и она моя! Я отказываюсь от этой красоты, которая принадлежит мне! — Элен, стоя у дальней двери, поворачивается к нему, и перед ним с поразительной ясностью возникает видение ее грудей, набухших от молока, с твердыми маленькими сосками, вырастающими из белой кожи. Решимость, настойчивая и суровая, овладевает им. — Я не дотронусь до нее. — И дитя, которое он видит перед собой, подкрепляет эту решимость.
Барбара лежит на животике, обе маленькие ручки подняты к светловолосой головке.
— Она будет белокурая? — шепчет он.
— Да, я думаю, что белокурая. У нее голубые глаза.
…Я не вижу ее глаз. Когда я увижу ее глаза?..
— Кажется, — говорит он, — что она крепко и легко держится за жизнь.
— Да, безмятежное дитя с большой внутренней силой.
…Мой грех дал ей силу!..
— Может быть, она живет уже в новом мире?
Элен берет его за руку. — Так сладко грешить, — поет ее сердце. И она чувствует свою грудь, прижатую к нему, его руки на своем лице, его губы на своих губах.
— Ты моя, — шепчет он. И когда он слышит свои слова, сомнение приходит к нему. — Моя? Плоть и кровь. — Нужно быть осторожнее; он отстраняется от нее, снова подходит к спящему ребенку. — Я поддаюсь тебе и говорю то, что неверно.
Личико Барбары отвращено от него; ее глаза скрыты от него.
Они проходят в спальню Элен и останавливаются. Няня, ожидавшая там, возвращается к своей питомице, закрыв за собою дверь. В слабом свете, падающем из гостиной, встает громада постели. В тени он видит Элен, ее серое платье, сливающееся с ее телом, кружево на плечах и руках, сверкающее так, что в полутьме она кажется обнаженной. Вот в чем можно быть уверенным: малютка уже поворачивает лицо к своей особой жизни. Но лицо его скитаний… его новых скитаний… не будет ли оно чуждым и враждебно-холодным? — Вот где тепло, Элен!
