— Ну! У вас так много денег? — Она весело захохотала, вскочила, развела руками, спустила с плеч пеньюар, обнажив совершенную по форме, похожую на яблоко грудь. — А как по-вашему, стою я этих денег?.. Почему вы меня не целуете? Что такое с вами?
— Не знаю, Бетти.
— Может быть, я вам не нравлюсь?
— Может быть, наоборот, Бетти.
Она прикрыла свою наготу.
— Не смейте!.. — сказала она. — Не смейте! Что за чушь! Мы оба были бедняками. Бедняки — наш класс. Сердцем мы навсегда останемся в нем. Как же! Душные комнатенки, полные кухонного чаду, вонючего мыла и визгливых ребятишек. Бобы со свиным салом. Пропахший потом ухажер, которому за пять радостных ночей нужно отдать еще пятьдесят лет в душной комнатенке с кухонным чадом, и мылом, и ребятишками. Разве я не знаю? Это — наша среда, понимаете вы? К ней мы принадлежим сердцем, но не головой. Вот мы двое, мы были похитрее, и мы вырвались. Головой мы пробили себе путь в другой класс, где живут в шикарных квартирах, и стирку отдают на сторону, и детей тоже, если случаются дети. И из этого класса мы вытягиваем все, что можно.
Она стащила Маркэнда со стула и, свернувшись в клубок, прижалась к нему.
— Сто — это слишком много, сто вы мне не можете дать. Но вы можете любить меня.
Он отстранил ее.
— Что такое? Я нам, и правда, не нравлюсь?
— Очень нравитесь.
— Мне казалось, что мы понимаем друг друга.
— Бетти, это так и есть. В том-то и дело. Не сердитесь. — Он положил на рояль стодолларовый билет. — Мне нездоровится.
— Не лгите.
— Хорошо, я не буду лгать. Вы заставили меня задуматься… То, что вы говорили… Я хотел вашего тела. Я и сейчас хочу его.
— Вот что я вам скажу: берите обратно ваши сто долларов.
— Разве я не могу вам сделать подарок? Или вы только на сделку со мной согласны, Бетти?
Он замолчал и увидел перед собой ее. Не смутный призыв своего желания; он увидел реальное живое существо… и оно было близко. Глаза, которые принудили себя смотреть и быть настороже, детские губы, которые судили и произнесли мудрое решение, круглый лоб, который задумывался над проблемой борьбы за существование. Он увидел провинциальную девушку, возненавидевшую шум родного дома, его нищету, которая заставила ее в поблекшей матери возненавидеть женщину и в угрюмом отце научила бояться мужчины; страшней же всего сделала для нее красоту, которая могла заманить ее в ловушку любви и домашнего очага, похожего на отцовский.
— Вы не можете понять, — сказал он, — я сам не могу. Что-то встало на пути. В этом нет ничего обидного для вас. — Он посмотрел на нее.
Грубым движением он схватил ее и поцеловал ее руку, плечо, шею. Распахнул пеньюар и нежно поцеловал грудь.
Он снова прикрыл ее грудь и, точно в зеркало, заглянул в ее глаза. Прежде чем она успела заговорить, он взял пальто и шляпу и исчез.
Элен посмотрела на мужа. — Давно уже он не спал так безмятежно, не стану его будить. — Она осторожно прикрыла за собой дверь. Внизу шумели Тони и Марта.
— Тише, дети! Папа спит еще.
— Спит? — спросил Топи. День был не воскресный и не праздничный; вообще не такой, когда полагается долго спать; а больным он отца никогда не видел. — А что с ним?
— Ничего, детка. Папа поздно пришел вчера и устал. — Как обычно, она пошла проводить детей в школу. Под неярким апрельским солнцем казались мягче камень и кирпич невысоких строений Парк-авеню; деревья еще стояли оголенные, но в дымке, обволакивавшей их, уже таилось обещание.
