Кристина выводила на историях болезней непонятные ей слова своим круглым женским почерком, еще сохранившим школьную аккуратность. Голову она низко наклонила, словно была близорукой. Кончик ее языка высовывался то в одном, то в другом уголке рта. Когда я сделал долгую паузу, Кристина подняла голову и посмотрела на меня.
— Не заставляйте ждать бургомистра, доктор.
— А почему бы и нет? Профессиональные традиции не позволяют мне известить на табличке у входа не только о часах приема, но еще и о том, что я не желаю видеть бургомистра. Так не лишайте меня хотя бы скромного удовольствия от возможности заставить этого человека немного подождать.
— Он не сделал вам ничего плохого. Ведь вы его даже не знаете.
— Вы правы, Кристина. Я его не знаю. Но я его сюда не звал. Не хочу иметь ничего общего с этими людьми. Бургомистр является ко мне, пользуясь тем, что я обязан принимать любого. Это отвратительно.
— Вы несправедливы, доктор.
— Верно, Кристина.
Она ничего не сказала, и я добавил:
— Пускай я несправедлив, но я на тридцать лет старше вас. Так что позвольте мне полагаться на свой житейский опыт.
Кристина промолчала и вновь принялась выводить буквы округлым, простодушным почерком.
— Вы, как я погляжу, весьма занятой человек, — сказал с порога бургомистр, когда я наконец разрешил Кристине впустить его.
— Так оно и есть.
— Тогда нам легко понять друг друга. Я тоже занятой человек и не могу целый час сидеть в приемной. Между прочим, там, кроме меня, не было ни одного пациента.
— Лето начинается. Все мои пациенты теперь в поле. Вот зайдите в октябре, тогда тут будет столько народу, сколько вашей душе угодно.
— Впредь моя секретарша будет договариваться с вами по телефону, когда мне понадобятся ваши услуги, доктор.
— Пожалуйста. Только мой телефон уже полгода не работает.
— Я распоряжусь, чтобы починили.
— Не стоит труда. Мне он не нужен.
Он уселся на стул рядом с моим столом.
— У меня бессонница. Вот уже несколько недель, как я сплю не больше трех-четырех часов. Просыпаюсь среди ночи и не могу заснуть.
— Лекарства принимаете?
— Да, но у меня от них сыпь. Словом, установите причину бессонницы и вылечите меня.
— Вы бургомистр, а рассуждаете как дитя.
— Я рассчитываю на ваши профессиональные знания, доктор. Только и всего.
Я перестал слушать его и пригляделся повнимательней. На вид — лет сорок пять, тучен, явственно намечается лысина. Лицо красноватое — значит, давление повышено. Глаза беспокойно бегают меж припухших век, выдавая неуверенность, которую он пытается скрыть грубоватостью. Пиджак тесен, рубашка тоже. Узел галстука завязан слабо и съехал набок, воротничок рубашки открыт. Выбрит плохо. На открытой шее кустятся волоски. Как на свином рыльце, подумалось мне.
Надев очки, я взял чистый лист бумаги и начал задавать вопросы. Он отвечал неохотно, приходилось переспрашивать. В конце концов это ему надоело.
— Послушайте, доктор. Я плохо сплю. Но при чем здесь мои родители? Вы что, считаете меня сумасшедшим?
— С медицинской точки зрения это не исключено, господин бургомистр.
— Не злите меня. Я могу доставить вам неприятности.
— Злить вас я не собираюсь. Вы пришли сюда сами, а обследование я провожу так, как считаю нужным.
— Ладно, но зачем вам знать, чем болели мои родители и дальние родственники? Доктор, вы позволите один личный вопрос?
— Прошу.
— Кем был ваш отец? Уж конечно, не рабочим, а?
— Он был деловым человеком. Вероятно, вы назвали бы его капиталистом.
— Примерно так я и думал. У вас плохая наследственность, доктор. Но мы незлопамятны. Ведь родителей не выбирают.
— Вот именно.
— Значит, капиталист. Владел фабрикой?
— Вам говорит что-нибудь название «Курортные лечебницы Бёгера»?
— Нет.
— Бёгер был моим отцом. Он построил здешние лечебницы.
— Человеколюбивый капиталист, так, что ли?
— Я бы этого не сказал, господин бургомистр. Человеколюбцем он не был. Просто курортные лечебницы — прибыльное дело. Даже весьма прибыльное.
— Было. До национализации.
— Он до нее не дожил. Отец умер за два года до краха.
— Какого краха? Уж не имеете ли вы в виду Освобождение?
— Вы правы, господин бургомистр. В конце концов, всякий крах от чего-то освобождает. Могу я продолжить обследование? Разденьтесь, пожалуйста.
— Еще один вопрос, доктор. Что это у вас на очках? Цепочка?
— Да. Золотая цепочка.
— Странно. А зачем?
— Благодаря ей, господин бургомистр, очки у меня всегда под рукой.
— Поразительное изобретение. Потрясающе! Откуда она у вас?
— Получил в наследство.
— От кого? Скажите, доктор, прошу вас.
— На что вам это?
— Да говорите же. Что тут такого?
— Получил от тетки. От жены моего отца.
— От жены отца? То есть от мачехи?
— Нет, мачехой она мне не была. Я же говорю — тетка.
— Ага. Во всяком случае, угадал я правильно. Досталось от женщины. Сразу видно, доктор, есть в этой штуковине что-то бабское. Я бы на вашем месте не стал такую носить.
— Оставайтесь лучше на своем месте.
— Обиделись, доктор?
— Вздохните поглубже и не дышите.
— Конечно, обиделись. Я же вижу. Зря я вам это сказал. Нужно было смолчать.
— Не дышите.
