Вскоре часть готов, не видя иного выхода, покорились Баламберу. Винитар с небольшим войском, сумел пробиться к венедам и объявить себя новым царем готов. Но это было не надолго. Большая часть готов спешно переправлялась за Данувий, прося защиты у Рима…
На историческую арену выходил новый народ, неизвестный цивилизованному миру, но который скоро заставит содрогнуться этот мир от ужаса грядущих кровавых битв и разорений. Римская империя переживала закатный век. Скоро родится Бич Божий…
— Бросили! Предали! Своего царя… — Последние слова старик прохрипел, неистово круша хрустящую под ногами глину. Ниша, в которой стояла статуя проводника и пастыря Одина, была пуста.
Старик сухо закашлялся. Эхо загуляло по залу. Налетевший ветер принес запах моря, раздул в камине угли, разметал по залу желтые листья. Тяжело волоча ноги, плотнее запахиваясь в старый, грязный плащ, от сырости и холода царившего в зале, старик направился к тяжелому золотому креслу, придвинутому к камину.
Германарих тяжело сел, немигающе уставился на рыжее пламя.
— Всеми покинут. Одни спасают жизнь среди гуннов, другие, прозвавшись вестготами, ушли за Данувий, просить службы у Рима. Какой позор! Нет империи готов. Скоро и имя нашего племени исчезнет. Нет народа, нет и Германариха, — старик рассмеялся. — О, Один, одноглазый слепец.
В углу зала, смех подхватили непонятным карканьем. В багровом отсвете камина показалась согбенная, карикатурная фигурка вельвы.
— Я тебя не покинула, — прокаркала вельва.
— А, прорицательница, — протянул Германарих. — Пошла прочь!
— Сам виноват, что тебя все оставили. Всех разогнал.
— Стража! Анхельм! — закричал Германарих. — Гоните её прочь!
— Никого нет, кроме нас с тобой.
— А ты, почему осталась? — Не дожидаясь ответа, Германарих закричал:
— Фридигерн! Изменник, неужели ты думаешь, что у Валента[88] снискаешь новую славу Амалам? Я прикажу разорвать тебя на части дикими конями!
— Нет его, — вельва присела, ссутулившись подле камина, положила на угли несколько поленьев. Рассыпала гадальные кости.
— Что видишь?
— Вижу, что на тебе слава готов не закончится, — ответила гадалка.
— Ложь!
— Правда. На Одине-Одноглазом слава готов не закончилась и на Германарихе не закончится. Фридигерн выбрал правильный путь — на запад. Восточные готы, что примкнули к гуннам, растворятся среди этого племени и вместе с ним со временем и сгинут.
— Это я нашел Азгард. Наша одаль[89] здесь.
— Свитьод[90] тоже когда-то была нашей Родиной. Земля не так важна, как народ, заселивший её. — Вельва собрала косточки.
— Ты спрашивал меня, почему я осталась? Чтобы воздать тебе царские почести, после кончины.
Германарих рассмеялся, смех превратился в кашель.
— Я бессмертен, — прохрипел старик. — Меня пытались убить, но я выжил. Я не помню, сколько мне лет. Ни один смертный не прожил и не прошел столько дорог, сколько я. Знаешь, как росы прозвали меня? Кощеем Бессмертным.
— И бессмертные умирают, — пробормотала вещунья, протягивая к огню руки, больше не обращая внимание на невнятное бормотание старика.
— Кощей, — Германарих долго кашлял. Золотой обруч сорвался с головы, звякнул на каменных плитах, зазвенел кружась и покатился золотым кольцом к стене, в которой зияла пустая ниша.
Царь готов проводил его пустым взглядом. Откинул от глаз спутанную седую прядь. Взялся за рукоять меча и тяжело поднялся.
— Мой меч, самый преданный товарищ, — прохрипел Германарих. — Как я люблю оружие, если умеешь им пользоваться, оно никогда не подведет. — Старик улыбнулся, погладил рукоять.
— Кажется, когда-то ты принадлежал одному росскому азу Боосу, или Бусу, не важно. Он был одним из первых, кто не побоялся и осмелился выступить против готов с оружием в руках. — Германарих покачал головой. — С этими росами никогда не было покоя. В последнее время анты, глядя на соседей, стали неохотно выплачивать дань. Некоторые кланы отказываются, покидают насиженные места и уходят в глухомань пущи. — Германарих тяжело вытащил меч из ножен, занес над головой, грозя синему безоблачному небу.
— Жаль, не успел выйти против вас в поход и вывести под корень. Я никогда не знал жалости и не ведал пощады. Только так можно вселить во врагов страх и покорность. — Старик заковылял к золотому обручу. Замер, перед висящим на стене полированным щитом. Всмотрелся в незнакомого, изможденного старца, похожего на базарного бродягу-попрошайку.
Сильный порыв ветра влетел в зал, принес горький полынный запах вместе с дымом пожарищ. Осень выдалась сухой и знойной.
— А может, это идут гунны? Тысячная конница степняков подняла над собой серое облако пыли и ветер гонит его сюда? Впереди на белой кобылице царь Баламбер, правнук царевича Модэ.
