Annotation
Ягодкин Александр Федорович
Глава 1
1.1
ПЕРВОЕ ПЕРЕРОЖДЕНИЕ
1.2.
1.3.
1.4.
1.5.
1.6.
1.7.
1.8.
1.9.
1.10.
Ягодкин Александр Федорович
Смерть краскома
Глава 1
1.1
Жизнь покидала тело медленно, превращая последние мои часы в ад на этой грешной земле. Лучшим выходом было безносой помочь, прибережённой именно для такого случая пулей. Латыши в плен не сдавались, зная какие муки их, там ждут. В гражданской войне зверств не в пример больше. Хотя земляки мои в грязных делах, часто на озверевшей "гражданке" случавшихся, не замечались.
Всё как бабуля предсказала. Ведь по её завету первую свою смерть принять пришлось в далёком жарком краю. Для балтийской рыбачки, в жизни, не покидавшей своего уезда, степи Приазовья таковыми и казались. В чужедальней земле, наравне с жестокой контузией убивало даже не злое октябрьское солнце, скорее это уже предсмертная горячка действовала и за глоток воды, готов был душу всё равно кому отдать.
Но никто душой, да и телом не интересовался, не считая чужих и своих мародёров. "Отряд не заметил потери бойца" и потрескавшихся, облепленных чёрными навозными мухами губ ни чья фляжка не коснулась. Даже беззаветно верный мне ординарец и боевой побратим Данька не решился преодолеть под кинжальным пулемётным огнём какие-то два десятка аршин. Зато незванных гостей-казачков, ползущих ко мне разжиться кожанкой с хромачами, с дюжину короткими очередями он уже положил.
Не даром бугая-ординарца заставлял всегда патронами от стоявшей на вооружении у стрелков 2,5 линейной "Арисаки" загружаться на столько, что даже ему больше было не унести. Да и потребляло их, по случаю доставшееся при посещении Сестрорецка ружьё-пулемёт Федорова, с большим аппетитом, чем обычные винты. Постоянно перемещаясь и меняя позиции, Данька, противостоя превосходящим силам, сумел загнать бой в позиционный тупик. Низведя его до анекдота про охотника, что медведя поймал, но когда ему крикнули, чтобы тащил добычу к костру, отвечал, что та не пускает. Все ждали ночи для прояснения ситуации, следовательно, и мне до темноты помирать было никак нельзя. Напраслину, конечно, на товарищей возвёл - латыши всегда дружно держались, но над ними стояли командиры и начальники другой, ещё более спаянной веками гонений заорганизованной нации. Им и впал в немилость после моей докладной записки в ЦК, с предложением по максимуму использовать в деле разгрома белополяков пленных врангелевцев, которые неизбежно появятся после захвата Таврии. Нынешний статус постоянно панами срываемого перемирия давал нам моральное право, вновь выдвинуть лозунг "Даёшь Варшаву!". Как минимум десяток дополнительных дивизий из закалённых бойцов, готовых кровью искупить вину перед народом, а так же творческая проработка недавних ошибок Тухачевского, гарантировали успех. Но вместо того, чтобы использовать врангелевцев с пользой для нашего общего дела, товарищ из ЦК Бела Кун и сторонник 'военной оппозиции' Розалия Залкинд принялись сводить с врангелевцами счёты, занявшись банальной резнёй.
В этот раз, пряча глаза, мутно повёл себя товарищ Троцкий. Но особенно обидно, что так же поступил и мой друг Ивар Смилга. А ведь его я ещё пацаном, будучи среди прочих на борту шхуны, от пограничной стражи рискуя жизнью, прятал. Он мне в благодарность за это задним числом членство в партии с 1905 года выправил. После последнего ранения, едва выйдя из госпиталя, просил я у Ивара хоть захудалую часть из дезертиров. Не дал! А тут Михаил Фрунзе при моём прибытии к месту службы на вторично уже образованный Южный фронт и вовсе для "укрепления революционного духа союзника" военным советником к Махно приставил. Будто не знал про то, что чуть ранее пленных красных эстонских стрелков батька лично порубил. Укреплял, стало быть, во мне дух дисциплины! Но главаря анархистов недавно ранили, и заменил его в походе на Врангеля Семён Каретник. Кстати земляк моего Даниила и даже дальняя тому родня. Потому за горилкой, вспоминая совместные проказы в детстве, спелись гуляйпольские хохлы сходу. Что на меня, увы, не распространялось. К счастью, в повстанческой армии смелость весьма уважалась, вот и пришлось по привычке давно закрепившемуся образу берсерка соответствовать, и в который раз на безрассудство идти.
Всех напугавший танк я конечно как смог поломал, но от драпа, повстармейцев, очередной подвиг хоть и храброго, но чужака, удержать всё равно не смог. У тяжёлой фугасной гранаты Новицкого-Фёдорова, прозванной на фронте "фонариком", четырёх фунтов взрывчатки хватило не только гусеницу разворотив, обездвижить этот ранее невиданный, бронированный самоходный форт, но и меня взрывной волной даже в укрытии достать. А вот никого из 8 членов экипажа "Рикардо" шеффилдская броня повредить не позволила, и башнёр-пулемётчик к истекающему кровью в неглубокой впадинке красному комиссару подмогу не подпускал.
