Самолёт, покачиваясь, вышел на дорожку. Моторы стихли в минутной передышке, потом взревели, и машина, пробежав мимо нас, взлетела. Через несколько минут она потерялась в синеве безоблачного неба…
В штабе остаётся всё меньше народа. Мы торопимся до наступления распутицы разбросать все подразделения по тайге. Главное — не упустить время, использовать лёд на реках и озёрах для посадки тяжёлых самолётов. Двадцать шестого марта пришёл и наш черёд. Я решаю весну провести у топографов на Удских марях. Со мною Василий Николаевич Мищенко, с которым вот уже четырнадцатый год мы не разлучаемся, и Геннадий Чернышёв — радист, тоже не новичок в тайге. У нас давно всё готово, проверено, упаковано. Сознаюсь, с удовольствием покидаю штаб со всей его канцелярией, сводками, телефонными звонками, озабоченными лицами штабных работников и обормотом-котом, наблюдающим мир из окна бухгалтерии. Иное ждёт нас там, в глуши лесов, на нехоженых горных тропах.
…Мы летим над тайгой. Кругом зима - ни единой проталины, пустынно. Самолёт набирает высоту, отклоняется, идёт на юго-восток. За равниной - вздыбленные горы. На каменных уступах, у их подножий клубятся облака, и лишь пологие гребни, поднятые титанической силой земли к небу, облиты солнцем… Облака движутся, меняют свои мягкие очертания, остаются позади. За горами тайга, накинутая ворсистой шубой на холмы. И наконец широкая равнина, вся в брызгах озёр, в витиеватых прожилках рек, прикрытая щетиной сгоревшего леса. В центре лежит ледяной плешиной озеро Лилимун, окольцованное тёмно-зелёной хвоей. Мы ещё далеко, а у противоположного берега уже потянулся вверх сигнальный дымок.
Моих товарищей первая часть пути разочаровывает. Ну что особенного: всего час назад поднялись в воздух, и вот уже посадка. Правда, не на аэродром, а на озеро, но что от этого изменилось? Нас окружают знакомые лица, звучат весёлые голоса. Рядом с посадочной площадкой под охраной береговой чащи стоят палатки, лежит груз, горит костёр подразделения топографа Михаила Закусина.
Мы быстро и весело разгружаемся. Но больше всех довольны собаки, Бойка и Кучум. Они носятся по косе, лают и, наконец, исчезают в тайге.
Михаил Закусин приглашает экипаж самолёта в палатку.
— В городе вас таким обедом не угостят. Даже заправскому повару не приготовить так вкусно! К тому же, учтите, у нас всё в натуральном виде, объёмное. А какой воздух, обстановка, - куда там вашему ресторану! Так что не отказывайтесь!
— Напрасно ты, Михаил, уговариваешь, мы ведь не из робких, — отвечает командир Булыгин. — Знаем ваши таёжные прейскуранты, умышленно сегодня не завтракали.
В палатке просторно. Пахнет жареной дичью, свежей хвоей, устилающей пол, и ещё чем-то острым.
— Откуда это у вас петрушка? Зелёная - и так рано! — удивляется Булыгин, пробуя уху.
— Это уж обращайтесь к Мищенко, он у нас мичуринец. Даже тропические растения выращивает в походе, — ответил Закусин.
— Он наговорит - на берёзе груши! — отозвался Василий Николаевич. — Ей-богу в жизни не видел тропического дерева. В прошлом году на Саяне был, лимон в потке[1] сгнил, а одно зёрнышко проросло, жить, значит, захотело. Дай, думаю, посажу в баночку, пусть растёт. Ну и провозил лето в потке на олене, а теперь лимон дома, с четверть метра поднялся. А насчёт зелени - тут я ни при чём. От прошлого года осталось немного петрушки, вот я и бросил щепотку в ушицу. Травка хотя и сухая, но запах держит куда с добром!
Через час самолёт поднялся в воздух, махнул нам на прощанье крылом и скрылся с глаз.
Вот мы и на пороге новой, давно желанной, жизни! До вечера успели поставить ещё одну палатку, заготовить дров и установить рацию.
День угасал. Скрылось солнце. Отблеск вечерней зари лёг на лагерь, на макушки тополей и вершины гор, но мало-помалу и этот свет исчез. Появилась звезда, потом вторая, и плотная ночь окутала лагерь.
К нам в палатку пришёл Закусин. Геннадий, забившись в угол, принимал радиограммы.
— Проводники наши прибыли? -- спросил я Закусина.
— Тут где-то на марях живут с оленями, километрах в десяти от озера. Давно ждут вас. Вчера приезжал за продуктами Улукиткан. Мы тут с ним посидели с полчаса за чаем, и он уехал, а я всё думаю: как может человек в восемьдесят лет столько хранить в своей памяти. Посуди сам, он мне рассказал подробно, как пробраться отсюда до Чагарских гольцов и к вершине Шевли. «Ты недавно тут был?» — спросил я его.— «Что ты, — говорит он, — однако, лет пятьдесят, больше».– А рассказывал, будто. на карту смотрел. Есть же такие люди!
Я ему ничего не ответил. Не могу равнодушно слышать имя Улукиткана. Не дождусь момента, когда, наконец-то, после зимней разлуки обниму старика, услышу его кроткий голос.
Мы молча пьём чай.
— Есть неприятное сообщение от Плоткина. — Геннадий, отрываясь от аппарата, передаёт мне радиограмму, принятую из штаба.
