О Господи, в смертный час того, кого Ты послал мне в качестве врага, вопрошаю Тебя измученной душой, зачем Ты создал рюкзаки, с которыми отправляешь в путь стариков, отправляешь в Твой прекрасный мир к ужасному концу? Почему Ты позволил им уйти и почему позволил мне отпустить их? Ты создал мне врага, и с тех пор, как он стал моей судьбой, я постигаю его судьбу глубже, больше, чем я когда-либо думал, почему? Должен ли я убить его, чтобы он не убил меня? Но я все еще колеблюсь: что, если он все-таки бич в Твоей руке? И послан Тобою? Почему? Ах, с ненавистью и местью, да и с любовью, здесь ничего не сделано. Разве Ты не замечаешь, что Ты сам Себя сделал врагом всех тех, кого заставил укладывать рюкзаки, и всех тех, кто сомневался? Разве Ты не замечаешь, что нельзя не убить и Тебя, просто убить Тебя, как того, другого, врага, чтобы не быть им убитым. Неужели не замечаешь?
Однажды мне позвонил Вольф.
Дела шли именно так, как я опасался и все же пытался отрицать. Первые притеснения, из которых словно сами собой возникли более жесткие гонения, стычки то тут, то там, первые запреты и предписания против нас. Еще оставалась надежда, безумная смешная надежда, что на последний решительный шаг он не осмелится.
— Привет, — сказал Вольф. — Ты ведь фотограф?
— Нет, — возразил я.
— А ты, кажется, говорил, что фотограф.
— Это мой отец.
— Вот как, — ответил он и замолчал. После короткой паузы он продолжил: — Но ты, конечно, разбираешься в этом деле?
— Да, немного.
— У тебя есть фотоаппарат?
— Да. И я умею проявлять.
— Не окажешь мне услугу?
Какую услугу, подумал я, и какое отношение имеет его просьба к тому факту, что мой отец — фотограф?
— Приходи завтра с фотоаппаратом, я все тебе объясню. Жду тебя в три часа.
Он продиктовал мне адрес, которого я раньше не знал.
На следующий день я отправился по указанному адресу. Это была съемная квартира в центре города.
— Аппарат при тебе? — спросил он сразу же, как только мы поздоровались.
— Вот, — сказал я.
— Оставь его в сумке, — сказал он. — Лучше, чтобы никто не видел, что ты разгуливаешь с фотоаппаратом.
— Почему? — удивился я.
— Ты должен сделать для нас пару снимков.
— Каких снимков?
— Сам увидишь!
— Но я хотел бы знать, — настаивал я, — что за снимки?
— Пока тебе лучше этого не знать.
Он был возбужден, лицо раскраснелось и время от времени слегка подергивалось. На нем была одна из его цветных рубашек, такая же мятая, как и костюм, как будто он не снимал одежду уже несколько дней. На душе у меня стало тревожно. Какое-то таинственное дело, думал я, ничего хорошего оно не обещает, почему он разводит такую таинственность?
— Я только хотел бы знать, о чем речь, — сказал я. — Может, у меня не получится, я же не фотограф.
— Групповой снимок, — коротко сказал он.
— Это трудно, — сказал я. — Приличный групповой снимок — чертовски трудное дело.
Мы сели в автобус и поехали на окраину города к дому Вольфа. Там мы вышли из автобуса, прошли по улице и пересекли сквер.
— Нет, не сюда, — сказал он, когда я направился к его дому, и указал на деревянный сарай в глубине соседнего двора.
Сарай давно пустовал, раньше там была столярная мастерская. Большая открытая пристройка сарая выходила прямо в поле. Из соседних домов ее почти не было видно. Когда мы подошли ближе, я услышал голоса, смех и беготню, похоже, там собралось много людей, занятых каким-то делом или игрой для препровождения времени.
— Нас ждут, — сказал я.
Вольф кивнул.
— Идем.
Мы пересекли газон, повернули за угол и смогли заглянуть в эту открытую пристройку, где, как я помнил, раньше лежали доски и заготовки столярной мастерской. Там было оживленно, хотя бегали по пристройке, видимо, люди раненые, если судить их по перевязкам. Все это производило впечатление травматологического пункта, куда только что доставили пострадавших в аварии для оказания первой помощи. Здесь находилось человек восемь, шестеро были забинтованы. У входа рядом с деревянным столбом, подпиравшим строение, сидел человек с забинтованной головой, слой бинта был толстый и закрывал даже подбородок, так что казалось, будто у человека седая борода. Он курил сигарету и, видимо, вел серьезный разговор с другим раненым, у которого висела на перевязи правая рука. Дальше за ними на носилках лежал еще один, а двое других перевязывали ему живот и грудь. Еще двое сидели на скамье в глубине помещения и, вытянув ноги, рассказывали друг другу анекдоты, время от времени разражаясь смехом. И человек на носилках смеялся вместе с ними, так что его перевязанный живот ходил ходуном.
— Не распускай живот, — крикнул тот, что накладывал повязку, и хлопнул ладонью по бинту.
— Ой, — вскрикнул раненый.
— Ты же ничего не чувствуешь, черт возьми, — ответил санитар. — У тебя на животе десять метров бинта.
У одного из тех, что сидели на скамье, была забинтована ступня. Повязка так ее деформировала, что нога походила на огромную белую картофелину. Второй носил перевязку в виде ранца.
Когда мы подошли ближе, я услышал разговор тех двоих, что сидели у входа.
— Дай мне сигаретку, — сказал один и выпростал руку из перевязи.
