— Понятно. Австрийцам надоело платить Зоммеру бешеные деньги. Решили одним выстрелом убить двух зайцев.
Логично. Всё логично, сказал себе Алеша, поражаясь собственной безучастности. Жизнь вообще устроена чрезвычайно логичным образом. Всякое чудо непременно имеет естественнонаучное объяснение.
— Что и требовалось доказать, — удовлетворенно произнес Д'Арборио, пряча шпагу в ножны. — Где у вас телефон? Нужно позвонить дону Трапано. Он захочет рассчитаться с ней за Чичо.
Быстрым, каким-то птичьим движением Клара повернула голову к двери, потом к балкону. Поняла, что ей не вырваться, вжалась в стену и, кажется, закрыла лицо ладонями.
Впрочем, Алеша не смотрел в ее сторону, поэтому деталей не разглядел.
— Нет, — сказал он глухим, будто чужим голосом. — Пусть исчезнет… Я не могу ее видеть.
Телефонная трубка покачивалась в руке поэта. Некрасивое лицо чуть тронула печальная улыбка.
— Ну, как угодно, — сказал Д'Арборио после паузы. — Пошла вон!
Вторичного приглашения не понадобилось. Не одеваясь и не обуваясь, танцовщица в несколько воздушных шагов выпорхнула в коридор.
Назад не оглянулась.
Итальянец подошел к задумчивому Алеше, потрепал его по плечу.
— На свете много мерзостей. Предательство — худшая из них…
Махнул рукой, пошел к двери.
Вежливость требовала проводить гостя, что Романов и сделал. Только зачем-то еще и повернул в замке ключ.
Застывший взгляд молодого человека упал на цепочку узких мокрых следов, протянувшуюся от стены к выходу. Вяло, без надрыва подумалось: как большие слезинки.
Невыносимо болело сердце, хоть криком кричи. С этим надо было что-то делать.
Мелькнула мысль, совсем короткая: от судьбы не уйдешь.
Он расстегнул один из чемоданов, стал рыться в вещах.
В дверь постучали.
— Алеша! Это я! Д'Арборио мне рассказал! Открой немедленно!
Вот он, пистолет.
— Ты что задумал?! Алешка! Не смей! Ты присягу давал!
На сей раз затвор взвелся с первой же попытки. Повезло.
От сокрушительного удара дверь слетела с петель. В номер вломился штабс-ротмистр.
Скорей, чтоб не опоздать, Алеша приложил дуло туда, где болело, и нажал спуск.
Облегчение наступило моментально — как только ударил выстрел и в нос шибануло запахом пороха.
Сердце больше не ныло, сердцу стало хорошо.
Романов лежал на спине, глядя на зыбкий, быстро темнеющий потолок.
Рядом кто-то причитал:
— Болван, какой болван! Черт бы побрал всех баб!
Но крики делались всё тише, свет всё тусклее. Потом он вовсе погас, как в синематографе перед началом сеанса.
Eсли смотреть на небо не снизу, а сверху, оно напоминает тазик для бритья, в котором хорошенько распушили мыльную пену.
Это сравнение приходило в голову военлету Сомову всякий раз, когда он вел аппарат над слоем сплошных облаков. Неромантическая вроде метафора, а поручику нравилась.
Легкая продолговатая тень «ньюпора-10» скользила над намыленной щекой планеты, словно занесенная бритва, и самого себя Сомов в такие минуты воображал острейшим золингенским лезвием, которое одним точно рассчитанным движением — вжик! — срежет всё лишнее и опять взлетит вверх.
Наблюдатель прапорщик Дубцев, сидевший позади пилота, был человек несерьезный. В небе он обычно пел — все равно встречный поток воздуха уносил звуки прочь, так что можно было орать во всю глотку. Если не пел, то грыз шоколад или сосал леденцы. Дубцев обожал сладости и для всего, что ему нравилось — хороших людей, красивых женщин, быстрых лошадей, приятных событий, — мысленно подбирал сладкие эпитеты. Например, облака казались ему никаким не мылом, а взбитыми сливками или сахарной ватой.
На Высокое Небо, непроницаемо синевшее у них над головами, летуны не смотрели, ибо выше потолка, как известно, не прыгнешь, а стало быть, черт с ним. Вот когда аэропланы научатся подниматься километров на пять, на десять, тогда и поглядим, что там, за синевой.
Летнаб крикнул в разговорную кишку, раструб которой торчал возле уха командира:
— Скорость сто десять, полет по прямой сорок минут! Не пора?
— Что? — повернул голову поручик. Его, сидящего впереди, было хорошо слышно и без кишки — хоть шепотом говори.
— Фронт пролетели! Не пора?
— Я знаю, когда пора, — буркнул пилот. Он привык доверяться чутью, оно же пока помалкивало, взрезать пену не побуждало.
Летнаб пожал плечами, заголосил арию из оперетки. Командиру видней.
