– Не знаю, может, и так. А может, остальным просто стыдно о таком говорить. У нас в семье не принято обсуждать тему секса в любом виде. Это считается жуткой неловкостью. Отец никогда не рассказывал ни мне, ни Коннору о пестиках и тычинках. Каждый самостоятельно просвещался в меру собственной распущенности.
– Полагаю, вы далеко опередили вашего брата.
– Это, в конце концов, несложно было сделать. Коннор до сих пор девственник.
– Да, это проясняет кое-какие моменты, – Карлсен ткнул пальцем в очки. – Скажите, с кем из детей у миссис Робинсон были более доверительные отношения?
– Со своей стороны, она доверяла всем троим одинаково. С Мэри у неё могли быть какие-то девчачьи темы. С Коннором она часто решала деловые вопросы. Советовалась с ним по поводу акций, дискутировала о политике, обсуждала бытовые нюансы. Со мной… Мама чувствовала, что со мной она может быть более откровенной в темах. Иногда она с энтузиазмом делилась, как за ней пытался ухаживать какой-то банкир. Такие разговоры заряжали её энергетически. Особенно в периоды, когда с отцом у неё были нелады. Однажды…
Леонард ухмыльнулся.
– Однажды она пришла к тому банкиру по его приглашению, он оставил её в гостиной и вышел, а через пять минут вернулся мокрый, обмотанный полотенцем. Мама сказала, что его пузо свисало очень грустно, и весь его облик был нескончаемо жалок. Она тогда едва не рассмеялась и быстро ушла. Видишь, говорила она мне, я могла изменить отцу, но не делала этого. Думаю, ей хватало таких моментов, чтобы удовлетворить свой порок, при этом не прыгая в чужую постель.
Леонард чему-то удивился и тут же помрачнел. Он сказал:
– Мне было лет десять, когда мама решила поведать мне об отношениях мужчины и женщины. Ей взбрело в голову учить меня правильно целоваться. Мы сидели на диване и вели до странности непринуждённую беседу. Помню, я спросил: «Это больно?» Она ответила: «Это приятно», затем наклонилась ко мне и довольно долго целовала в губы.
Молодой человек равнодушно хмыкнул.
– Бедный Коннор! Он до сих пор целовал только помидоры. А я в десять лет уже целовался с женщиной.
Он добавил со всей серьёзностью:
– Мне кажется, этот эпизод хорошо демонстрирует границы маминой натуры.
А затем резко спросил:
– Почему вы так интересуетесь всем этим?
Карлсен сказал:
– Пытаемся найти ключ к смерти миссис Робинсон.
– Задавая подобные вопросы?
Карлсен пожал плечами:
– Никогда не знаешь, где кроется ответ на вопрос.
– А какой у вас вопрос?
Адам многозначительно произнёс:
– Кто виновен в смерти вашей матери?
Леонард мрачно на него посмотрел.
– По-вашему, мама умерла не от естественных причин?
– А вам её смерть кажется естественной?
Леонард слегка нахмурился и сказал:
– Вообще-то да. Мама обладала приличным набором болячек, так что…
– Вас не удивила её смерть?
– Скорее нет, чем да.
– Вам известно, что именно её беспокоило?
– Я никогда не вникал. Сердце, давление, отёчность, онемение – что-то периодически всплывало. Что-то из этого, должно быть, её прикончило.
– Вы что-нибудь слышали о том, как вашу маму толкнули на лестнице?
– Я слышал, как отец говорил об этом Коннору за ужином.
– Где вы были в момент, когда произошла трагедия?
– Комедия, вы хотели сказать? – Леонард с прохладцей ухмыльнулся. – После завтрака я ходил-бродил вдоль озера, взбирался на гору. Кажется, это место называется Малая Осойница.
– Вы, как и ваш отец, считаете, что миссис Робинсон никто не толкал?
– Разумеется, никто её не толкал. От этого эпизода за версту несёт фирменным маминым мелодраматизмом.
Адам спросил напрямик:
– Мистер Робинсон, вам жалко вашу маму?
Минуту подумав, Леонард ответил:
– Да. Мне жаль, что её судьба сложилась таким образом. Мне бы хотелось, чтобы она прожила другую жизнь, долгую, счастливую, без болезней и без страха быть осуждённой кем-то. Мне бы хотелось видеть её свободной от всего. В том числе от отца. Она могла бы быть счастливой, если бы осмелилась.
– Но, кажется, вы не сильно горюете об утрате.
Леонард ответил через короткую паузу:
– Я рад, что мама отмучилась. Мне было жалко её при жизни.
– Понимаю. Интересно, что у вашего отца такое же мнение относительно Коннора. Как вы думаете, будь ваша мама живой, у неё была бы ещё возможность обрести свободу?
Леонард покачал головой.
– Маму было не переделать, – сказал он. – Она бы страдала до конца своих дней. Какой бы бронёй ни обросла.
После недолгого молчания Карлсен спросил:
– Ваша мама могла бы покончить с собой?
Этот вопрос оставался без ответа добрых пять минут. Леонард Робинсон тщательно взвешивал мысли.
– Однозначно я не могу ответить. Возможно, если бы отец растоптал маму морально с неистовой силой, то, может быть, она бы сдуру и наглоталась каких-то таблеток.
– Ага. Мистер Робинсон, я правильно понимаю, что только ваш отец мог довести вашу маму до суицидального состояния?
– В этом у меня никаких сомнений. Ни я, ни Коннор, ни тем более Мэри не были способны обидеть маму по-настоящему. Она могла разыграть обиду на нас в результате какой-то очередной ссоры, но не более. Ранить её всерьёз был способен только отец.
– Да, – кивал Карлсен, – я так и думал.
