– Так, ясно, – хмуро кивнул Алекс. – А теперь давайте разбираться, Джеймс. И с самого начала. Вы ешьте, ешьте, а я буду говорить. Если что-то не так – вы меня поправите. Итак, вы самостоятельно обнаружили древнеримский затонувший корабль с грузом в целости и сохранности. Одно это, само по себе, уже знаковое событие в международной археологии. Вы полностью профинансировали эти поиски из своей премии имени Сетона Ллойда и научных грантов и продолжаете оплачивать водолазные работы и сейчас. Очевидно, что это несколько десятков тысяч фунтов стерлингов. При этом, разрешение на проведение работ, как вы говорите, получено на другое юридическое лицо, зарегистрированное на Наксосе и предложенное вам вашим коллегой Феодоракисом. И вы понятия не имеете, кто за этим стоит: вы этих людей в глаза не видели не видели и даже не разговаривали по телефону. Он же, Феодоракис, ваш, как вы выражаетесь, «ангел-хранитель», полностью распоряжается ходом работ, которые ведутся за ваш счет. И таким образом, при удачном стечении обстоятельств, вся слава археолога достанется ему, а миллионы евро – официальная премия кладоискателя в размере четверти стоимости клада от лица Греческой республики – тому юридическому лицу, о котором вы не имеете ни малейшего представления. Да и зачем вам: ведь вы так ненавидите бюрократические процедуры! И разрешение от Министерства культуры вы не читали по той же причине, этим опять же занимается Панайотис Феодоракис. И вы не знаете, что в нем написано. Я не удивлюсь, если содержание этого документа в один прекрасный день сможет стать для вас очень неприятным сюрпризом в самый критический момент. И когда амфоры извлекут из воды – подчеркиваю, за ваш счет, друг мой, – вы, в лучшем случае, если вам позволят, сможете ознакомиться с находками, описать их и сфотографировать. И то сказать, сомневаюсь, что вас вообще к ним подпустят! Но вы же не расстроитесь, правда? Ведь все, что вам нужно – это диссертация. Я все правильно изложил? Поправьте меня, если я где-то ошибся. Я ничего не имею против чистой науки и филантропии, Джеймс, друг мой, если вы это делаете сознательно и четко представляете себе возможные последствия.
– П-подождите, Алекс, – внезапно начал заикаться Джеймс Бэрроу, роняя сочный кусок жареного кальмара с вилки прямо на скатерть. Лицо археолога уже давно пошло красными пятнами, а руки била нервная дрожь. – Ч-черт меня возьми! Когда вы это
Он растерянно и беспомощно поглядел на Лили, ища у нее поддержки.
– Ты идиот, милый! – та покачала головой и нежно погладила мужа по щеке. – Но я все равно люблю тебя. Что же нам теперь делать, Алекс?
Там разведен был и сад виноградный богатый, и гроздья
Частью на солнечном месте лежали, сушимые зноем,
Частью же – ждали, чтоб срезал их с лоз виноградарь, иные
Были давимы в чанах, а другие – цвели, иль осыпав
Цвет, созревали и полнились медленно соком янтарным.
Очередное чудесное утро на острове началось для Алекса с телефонного звонка из Афин.
Смолев по привычке сидел в удобном плетеном кресле на балконе своего номера с прекрасным видом на бухту Наксоса. Это была новая привычка, одна из тех, что Алекс приобрел за последний месяц: проснуться как можно раньше, когда солнце только озаряет своим светом линию горизонта, принять холодный душ, растереться махровым полотенцем, накинуть халат и сесть в утренней прохладе в полюбившееся ему кресло, наблюдая, как от встающего солнца на востоке протягивается ослепительная дорожка прямо к его балкону. И эта привычка ему нравилась.
Смолеву вообще все здесь нравилось, и с каждым днем все больше и больше.
Слушать шелест волн, крики чаек в марине и наблюдать возвращение рыбаков с ночной ловли. Это были прекрасные два часа перед завтраком, проспать их было бы преступлением. А завтрак? Это был тот редкий случай, когда наслаждение не уступало предвкушению. Алекс очень ценил это время: он успевал передумать о многих вещах, вспомнить то, что хотелось вспомнить, систематизировать и разложить по полочкам у себя в голове впечатления предыдущего дня, пока солнце медленно поднималось над горизонтом и осторожно будило остров.
Раздалась трель телефонного звонка. Оказалось, что полковник Виктор Манн – тоже ранняя пташка.
