Держись, борись, сейчас нельзя сорваться, не сейчас, не здесь… Красная пелена медленно спадала. Ван Герден глубоко вздохнул, услышал, как бьется его собственное сердце. Спокойно, спокойно…
Орландо негромко продолжал:
— Тебе придется с этим смириться, ван Герден. Мы все совершаем ошибки.
Дыши. Медленнее.
— Кто такой Ньиваудт?
Орландо долго сидел неподвижно, не моргая, не шевеля руками. О чем-то думал, что-то взвешивал.
— Харлес Ньиваудт. Бур. Белая голытьба. Сейчас сидит. Ему дали десять лет «строгача», не выпустили даже по амнистии по случаю дня рождения Манделы.
— Значит, он — специалист по документам?
— Один из лучших. Настоящая скотина, но при этом художник. В последнее время совсем зарвался: слишком много работы, слишком много денег, слишком много травки, слишком много женщин. Пытался сколотить состояние, вот и наделал на шесть миллионов двадцатирандовых купюр без водяных знаков, а печатника утопил в реке Лисбек с дырой в башке. Хотел наложить лапу и на его долю.
Бойцы в углу снова зашелестели бумагами.
— И это удостоверение — его работа?
— Похоже на то. Ньиваудту лучше всего удавались удостоверения старого образца, синие книжечки. Их легче подделывать. Да, семидесятые и начало восьмидесятых — хорошее было времечко…
— У меня к тебе еще один вопрос, Орландо.
— Я тебя слушаю.
— Допустим, на дворе восемьдесят третий год. У меня есть американские доллары. Много долларов. Я хочу купить дом и начать легальный бизнес. Мне нужны ранды. Что мне делать?
— Ван Герден, на кого ты работаешь?
— На одного адвоката.
— На Кемпа?
Ван Герден покачал головой.
— Значит, теперь ты частный сыщик и пашешь на адвоката?
— Орландо, я свободный художник. Я сам по себе.
— Ван Герден, такая работа — дерьмо собачье! Уж лучше возвращайся в полицию. По крайней мере, будет там свой человек…
Ван Герден решил не обращать внимания на издевки.
— Доллары в восемьдесят третьем году…
— Давно это было.
— Знаю.
— В восемьдесят третьем я был мелкой сошкой. Доллары сплавляли по цене тридцать-пятьдесят центов. Но если тебе нужны имена, я ничем тебе помочь не могу.
Ван Герден встал:
— Спасибо, Орландо.
— А что, те доллары еще в ходу?
— Не знаю.
— Значит, в ходу.
— Сейчас доллары большие деньги.
Ван Герден молча кивнул.
— Ван Герден, ты мой должник.
Тетушка Баби Марневик.
Всякий раз, когда я вижу рекламу нового блокбастера, в котором бесстрашные американские герои спасают нас всех от какого-нибудь вируса, метеорита или враждебных пришельцев, угрожающих существованию человечества, я удивляюсь тупости голливудских сценаристов и режиссеров. Почему они не обращают свои взоры к гораздо более интересным, мелким, но будоражащим кровь происшествиям, к жизни маленьких городков?
Роман с Марной Эспаг не выдержал нашего первого испытания, первый сексуальный опыт оказался незавершенным. Мы не расстались резко, внезапно, со скандалом; просто постепенно наступило охлаждение, подпитываемое моим разочарованием в собственных способностях. Марне же было стыдно оттого, что она не сумела скрыть досаду.
Но в шестнадцать и семнадцать лет душа и тело исцеляются на удивление быстро. Мы с Марной остались друзьями, даже когда она в июле начала встречаться со старостой класса Лоуренсом Камфером. Я всегда буду думать о том, удалось ли им с Лоуренсом успешно совершить то, что не удалось нам с ней; получил ли он приз ее девственности и поддержал ли ее веру в мужчин.
У меня в школьные годы больше не было постоянных подружек; время от времени я обнимался и целовался с какой-нибудь девочкой. Потому что дорогу моего сексуального — а позже и профессионального — образования пересекла тетушка (как мне было положено ее называть) Баби Марневик.
Они с мужем жили в соседнем доме. Бут Марневик был шахтером и работал посменно, как и девяносто процентов мужского населения Стилфонтейна. Он был рослым и сильным — этакий необработанный алмаз. Все выходные он возился в гараже, устанавливал на свой «форд-англия» новый мощный мотор. Для этого ему пришлось снять всю приборную панель и коробку передач, удлинить ведущий вал и трансмиссию, что сводило к нулю смысл его затеи — устроить очень неприятный сюрприз владельцам других «англий» на светофоре. Выглянув в окошко, любой идиот непременно заметил бы, что машина у Бута Марневика нестандартная.
По слухам, ходившим в нашем городке, ему пришлось отвоевывать Баби кулаками — еще в Без-Вэлли, пригороде Йоханнесбурга, настоящем плавильном котле. Там он вроде бы увел ее у одного крепкого шотландца. Сама Баби стояла на передней веранде дома и наблюдала, как двое мужчин пыхтят и истекают кровью, словно два бульдога, пытаясь доказать свое генетическое превосходство, чтобы заполучить ее руку и сердце.
Дело в том, что Баби Марневик была красавицей. Высокая, стройная, с густыми рыжими волосами, полными чувственными губами и потрясающей грудью. Но, как я подозреваю, мужчины не могли устоять главным образом против ее глаз, маленьких и хитрых, придающих ей распутный вид. Глаза создавали впечатление доступности. Глаза были сутью ее подлинной натуры.
