— Сам погибай, а товарища выручай! А ты...
— Чё я? - взбеленился Груздев. — Это настоящие немцы, а не фрицы. Усек?
— Потолкуй с тобой... Иди, поднимай свою невенчанную жену.
— Еще сказанешь пакость, порсну по физии. Дошло? - и показал ядреный кулак.
— Иди, буди свою Женьку, Аника-воин! — грустно улыбнулся Лисовский.
Хмурое нерадостное утро незаметно перешло в серый моросливый день. Трамвай еле тащился среди обугленных развалин, мимо понурых людей, разбирающих горы битого кирпича и щебня, чтобы раскопать тех, кто прятался в бомбоубежищах.
Парни никак не могли определить границы городков и поселков, слившихся воедино, и только по названиям остановок догадывались, в какую сторону едут. Трамвай подолгу стоял перед восстанавливаемыми участками пути, и те пассажиры, что торопились, высаживались из вагонов и шли пешком, оставшиеся то ли читали газеты, то ли дремали над ними. От нетерпения и скуки зевотой сводило скулы.
Женевьева устроилась возле Сергея, ей тепло и радостно. Под тирольской курточкой шерстяной лыжный костюм, меховые сапожки на толстой подошве, на руках теплые перчатки, волосы сложены узлом и запрятаны в вязаную шапочку с помпоном. Она прижалась к парню, не сводит с него влюбленного взора. Ему неудобно перед Костей, который листает иллюстрированные журналы и нет-нет да иронически улыбнется. Лисовский посмеивается над фотографиями, пропагандирующими непобедимую мощь германской армии, и не обращает внимания на смущенного непривычной ролью друга. А Сергею кажется, что и немцы по-особому поглядывают на него с Женевьевой, то ли осуждая их легкомыслие, то ли вспоминая собственную молодость.
За Гельсенкирхеном потянулись садовые участки и огороды, возле легких летних домиков нагромождения спасенной из руин мебели и вещей. Закутанные во многие одежки толкутся на тесных грязных пятачках детишки и взрослые. Видно, перебрались сюда погорельцы и мыкают горе в застуженных, промозглых времянках. Костя отложил журналы. Оголенные деревья, раскачиваемые ветром, вскопанные грядки, жалкие хибары тянутся почти до самого горизонта, а там, в белесой туманной дымке...
Он схватил Сергея за рукав и притянул к себе:
— Погляди чуть правее мачты высоковольтной линии... Удивлённый Груздев вприщур всмотрелся, лицо будто каменело.
Вполголоса перечислил:
— Взлетная полоса... Метеостанция... Вышки с прожекторами и охраной... Ангары не вижу... Военный аэродром?!
— Ангары под землей... Ну?
Сергей повел на лейтенанта пытливым взглядом, потом отвел глаза и задумался. Решился и бесшабашно улыбнулся:
— А чё! Где наша не пропадала!
Женевьева выглянула в окно, покрытое жемчужной россыпью дождевых капель, увидела унылые, потемневшие от влаги домишки, вскопанную серую землю, редкие деревья и не поняла, чем заинтересовались ее мальчики, что вызвало их шепотливые переговоры. По серьезным лицам догадалась, обсуждают что-то важное, иначе зачем бы Костя развернул карту Рурского бассейна и ткнул в какую-то точку, в которую чуть ли не носом уткнулся Сергей. У них свои, мужские дела. Да и какие они мальчики? Она зарделась, вспомнив минувшую ночь, и забыла спросить, о чем советуются ее спутники. А разговор перешел на девушку. — Я за Женевьеву боюсь, — признался Костя. — Мы солдаты, а ей жить да жить. И помешает она нам.
— Без нас она пропадет, — набычился Сергей. — Я ее не оставлю! Погибать, так вместе. Разве не знаешь, што эсэсы с бабами да девками вытворяют?
Дорстен похож на все те немецкие города, в которых по несчастью побывали парни. Встретил он студеным северо-восточным ветром, унесшим к югу дождевую морось. Прояснило, но стало подмораживать. Вышли из трамвая и почувствовали, как влажный холод устремился под одежду. Костя с благодарностью вспомнил Эриха, снабдившего их теплыми шинелями, и с болью подумал, каково ему приходится в гестапо? Авось, не найдут улик, доказывающих его подпольную антифашистскую работу. И сам понял, как зыбки его надежды. Кто попадает в гестапо, тому трудно оттуда выбраться. Если ничего и не докажут, то наверняка упекут в концлагерь.
Сергей нес портфель, Костя перекинул через плечо лямку рюкзака, в который, из расчета на два дня, сложили консервы, сухую колбасу и галеты. Женевьева хотела подчистую забрать продукты, да Груздев остановил: «Не трожь, Женька. Кого-нибудь прижмет из немцев, и придется ему здесь куковать. Как он без припаса проживет? В тайге закон: подкормился, обогрелся — оставь тому, кто после тебя придет. Поняла?! Закон тайги!» Она послушно кивнула головой, и Сергей большую часть продуктов оставил в убежище.
