Норов бросил кочергу, отошел от Гаврюшкина к лестнице и тяжело опустился на ступеньку рядом с Анной. Кружилась голова и подташнивало, вероятно, из-за сотрясения мозга. Он хотел взять Анну за руку, но не решился. Она подняла на него трагические глаза, полные слез.
– Ты весь в крови! Тебе нужен врач! Постой, я сейчас.
Она вскочила, взбежала по лестнице в спальню, вернулась с мокрым полотенцем и принялась обтирать ему лицо и тело.
– Бровь разбита, вот тут тоже все рассечено. Надо зашивать!
– Потом. В холодильнике есть лед. Сунь его в пакет и принеси, хорошо? Лучше в два пакета.
– Да, да, одну минуту! Только немного вытру тебя.
Норов действительно был весь измазан кровью, которая шла не только из рассеченной брови и скулы, но и из уха.
– Больно? Тебе больно? – осторожно прикладывая полотенце, повторяла Анна, заглядывая ему в глаза.
– Ты не его жалей, ты меня, блин, жалей! – мрачно подал голос сидевший на полу Гаврюшкин.
– Тебя-то за что? – отозвалась Ляля. – Тебе-то ничего, а он, вон, весь пораненный!
– А может, у меня душа поранена?! – с глухим надрывом возразил Гаврюшкин.
– А ты стишок сочини, авось, полегчает, – посоветовал Норов.
Мэром Энгельса был некто Сидихин, толстый, краснолицый самоуверенный хам. Подчиненные боялись его раздражительного нрава: он устраивал им разносы на совещаниях, крыл матом без всякого стеснения и увольнял при малейшем выражении несогласия.
Городом он управлял почти пятнадцать лет, привык ощущать себя хозяином и любые посягательства на свою власть считал наглостью. Его встречи с избирателями обставлялись торжественно: с хлебом-солью, обязательной трибуной и толпой угодливых чиновников. Муниципальных служащих на них привозили автобусами, раздавали им плакаты и портреты мэра. Выступал Сидихин резко, бранчливо, ругал оппонентов, уверял, что такие как они прохиндеи и развалили страну, а такие как он, Сидихин, ее спасают; на них она и держится.
Изучив его манеру и замашки, Норов рекомендовал Пацанчику контрастную линию поведения: тот сам ездил за рулем, повсюду появлялся без охраны, с жителями держался запросто, говорил с ними не «в государственном масштабе», а об их насущных проблемах. Его предвыборным лозунгом, написанном на борту его «нивы», было: «Долой старый мусор с наших улиц!». В этом призыве горожане легко улавливали намек на надоевшего мэра и, завидев машину Пацанчика, многозначительно ухмылялись.
Административный рычаг, сильно расшатанный перестройкой и нетрезвыми непоследовательными реформами Ельцина, не был тогда давящим неумолимым прессом, каким он сделался позже. Главным оружием обеих сторон – и правящей и оппозиции, – являлись подкуп и компромат. Подкупом занимались бандиты – они знали в Энгельсе все ходы и выходы; Норов оставил за собой идеологию и агитацию. Он не столько топил Сидихина в грязи компромата, сколько делал его смешным на грубый простонародный лад.
Например, тот, в числе прочего, напирал в своих выступлениях на семейные ценности, призывая женщин рожать больше. Как-то утром жители Энгельса, проснувшись, обнаружили, что городские фасады и заборы покрылись призывами: «Засадихин, отдай алименты!». «Засадихин» звучало обидно; о реакции мэра можно было догадаться по тому, что все дворники в этот день старательно замазывали надписи краской. Народ потешался.
Вскоре появился еще один призыв, отражавший невоздержанность мэра в употреблении алкоголя: «Засадихин, пора опохмеляться!». Замазали и его, но прозвище «Засадихин» к мэру уже приклеилось.
– Ляля, брось, пожалуйста, одеяло, я завернусь, – попросил Норов. – А то я чувствую себя Роденовским мыслителем.
– Возьми халат, – Ляля кинула ему его же банный халат, который надевала накануне. – А почему мыслителем?
Халат упал, не долетев до лестницы. Анна вскочила, подняла его и укутала Норова.
– Это такая скульптура, – пояснил Норов. – Сидит голый мужик и думает, кому вломить.
Гаврюшкин расслышал в этих словах намек на себя.
– А че тут думать? – враждебно отозвался он, поднимаясь на ноги и потирая бок. – Тебе!
Анна вышла на кухню за льдом. Пересекая гостиную, она на секунду задержалась подле Гаврюшкина, коротко на него взглянула и прошла мимо. Гаврюшкин насупился.
– Я тебя все равно достану, Нор! – угрюмо пообещал он.
– Не надо мне «тыкать», – сказал Норов. – И не называй меня «Нором».
– А как мне тебя называть? – огрызнулся Гаврюшкин. – Ты будешь мою жену трахать, а мне тебя за это Пал Санычем величать?!
– Это было бы уважительно по отношению к твоей жене.
– Сука!
– Ты другие слова знаешь?
Услышав их перепалку, с кухни прибежала Анна с пакетами льда.
– Что здесь опять происходит?! – воскликнула она.
– Общаемся, – ответил Норов. – Учимся хорошим манерам.
– От–бись ты со своими манерами! Учитель, бля!
– Похоже, он – необучаемый, – вздохнул Норов.
– Да перестань же! – взмолилась Анна. – Пойдем в ванную, я помогу тебе умыться, и смажем твои раны мазью…
– Сделай мне, пожалуйста, кофе, а потом уж я пойду рожу мыть.
– Ты уже ему кофе делаешь?! – ревниво осведомился Гаврюшкин.
– Я всегда ему кофе делала, – сдержанно ответила Анна.
