— Нет. Он несколько раз после этого специально приезжал в Москву, чтобы найти дочь. Он даже дал объявление в газеты, что ищет свою дочь, Полину Князеву, семи лет. Но он ее так и не нашел, потому что Полины Князевой уже не было, а была Лина Гжибовская.
— Подождите, Лариса Александровна. Почему Полину Князеву? Ведь ваша внучка — Лина?
— Полное имя моей внучки Полина. Так ее назвали, и такое имя ей дали при крещении. Моя дочь всегда звала ее Поля, а мне больше нравилось звать ее Лина, и я звала ее Линой с самого начала. Ясно, когда Лина получила американское гражданство, она все документы оформила как Лина Гжибовски.
— Понятно. О втором сокращении Луксман не знал?
— Нет. Фреду было известно только имя Поля, Полина. А Лене, моей дочери, удалось так запутать следы, что он так и не нашел ее новую квартиру. Ну и, естественно, не нашел Лину. Вот такая история. Лина выросла, ну а потом… Потом Сережа умер. Первым.
— Извините, Лариса Александровна, я не очень понял, — сказал Павел. — Как понять «первым»?
— Понять это надо так, что у Лены обнаружили лейкемию. Она это скрывала, но Сергей каким-то образом об этом узнал. И начал пить. Когда же и это перестало помогать, начал принимать транквилизаторы. И однажды так напринимался, что его нашли в мастерской мертвым. Ну а Лена… Дни Лены к тому времени были уже сочтены. Она умерла вскоре после Сергея. Лине к этому времени было уже девятнадцать. Вообще, она ведь с одиннадцати лет жила у меня.
— Почему?
— Так получилось, Лене так было удобнее, да и Сереже тоже. Так что вырастила Лину я. — Грустно усмехнулась. — Ну вот, а теперь мы остались с ней вдвоем. Вот и вся история, молодые люди.
Павел смотрел на Ларису Александровну, пытаясь осмыслить то, что услышал. Наконец сказал:
— Лариса Александровна, у вас есть какие-то документальные подтверждения, что Лина — дочь Фреда Луксмана?
— Никаких особенных документальных подтверждений этому у меня нет. У меня только сохранилась копия старой метрики, где Лина записана как Полина Князева. Да еще есть вырезки из двух газет, где напечатано интервью с Фредом, в котором он говорит, что ищет свою дочь, и объявление, что он разыскивает свою дочь Полю Князеву, семи лет. Это все.
— Где находятся эта метрика и эти вырезки?
— У меня дома, на Новой Басманной.
— Скажите, а у вас есть фотографии маленькой Лины?
— Конечно. У меня очень много ее фотографий, самых разных. Мы ее фотографировали каждый год, причем несколько раз.
— Эти фотографии у вас тоже дома?
— Да, конечно. Там у меня несколько альбомов.
— Мы могли бы вместе с вами поехать сейчас в Москву, чтобы посмотреть эти документы и фотографии?
— Почему нет, могли бы. Только знаете, не говорите пока об этом Лине, я должна ее подготовить.
Коммодор Вине Вильяме, начальник одного из отделов нью-йоркского отделения ФБР, был худ и жилист, у него был маленький нос и тяжелые седые брови, из-под которых изредка выглядывали глаза свинцового цвета; взгляд этих глаз был ускользающим, жестко-недоверчивым.
Когда коммодор увидел, что в двери, держа в руке тонкую бумажную папку, стоит спецагент Весли Чамберс, он нахмурился. Открыть дверь его кабинета без предварительного звонка было грубым нарушением распорядка, делать это разрешалось лишь в особых случаях.
— Что-нибудь срочное? — спросил Вильяме.
— Да, сэр, вопрос касается Джовани.
— Джовани?
— Совершенно верно, сэр, Джовани. Этот Джовани упоминался в разговоре Джорджа Кирьята, который записал Молчанов. Диск с записью разговора нам передал Джон Лейтнер, помните?
— Помню. И что этот Джовани?
— Я могу пройти в кабинет?
— Весли, да, конечно, проходите. Прошу, садитесь. Подойдя к креслу у стола, Весли сел. Прямой нос и светлая кожа Чамберса говорили о его европейских корнях, толстые губы, глаза навыкат и вьющиеся волосы — об африканских. Осторожно положив папку на край стола, спецагент сказал:
— Я провел исследование, сейчас точно установлено, что Джовани из гавани, о котором упомянул Кирьят, в Майами только один. Это Джовани Пальюччи, которому сейчас принадлежит небольшая гавань для катеров и яхт на Ки-Бискейне.
— Ага. — Вильяме отложил в сторону компьютерные распечатки. — И что дальше?
— Сэр, детали и подробности есть в этой папке, поэтому при рассказе я их опущу. Джовани Пальюччи был владельцем гавани для катеров и яхт в Хэмптон-Бее, Лонг-Айленд, однако фактически ему подчинялись все гавани Лонг-Айленда и восточного Бруклина.
Помедлив, коммодор нехотя отодвинул бумаги.
— Все гавани Лонг-Айленда и восточного Бруклина… То есть, как я понимаю, он был связан с мафией?
— Да. Думаю, объяснять, сколько приносят людям в портах Лонг-Айленда одни только наркотики, контрабанда и нелегалы, не нужно.
— Не нужно.
— Так вот, две недели назад Пальюччи все это бросил и перебрался в Майами, став владельцем небольшой гавани на Ки-Бискейне. Живет он сейчас тоже на Ки-Бискейне, где купил дом. Таким образом, он вдруг, в один день, отдал почему-то весь свой промысел другому, поскольку снимать пенки со всего этого самому, находясь в Майами, невозможно.
— Почему он это сделал?
