Бывшую актрису, а ныне продавщицу Жанну в ювелирном магазине «Солейль» все любили. За легкость в общении, доброту, красоту и удачливость. Но однажды соседка Маша нашла ее лежащей в собственной комнате с проломленной головой. Пропали все деньги, кредитки и драгоценности, а за несколько дней до этого кто-то обрезал чудесные белокурые локоны Жанны. Когда перед самым Восьмым марта Маше тоже откромсали ее блондинистый хвостик, девушку охватил ужас. Возникло подозрение, что действует маньяк...
Он сидел в салоне машины, запоминая все, что его окружало. Стояла ночь. Темно-сизые рваные тучи мартовского неба торопливо летели над Москвой. Дул сырой ветер. Во дворе было темно и тихо, здесь росли большие старые деревья. Сеть черных веток скользила по небу и ловила между облаками растущую луну.
Большие деревья заставили его почувствовать себя маленьким мальчиком, который заблудился в лесу. Он вспомнил, как в летнем лагере сидел в засаде у реки, в кустах, и караулил вражеских «солдат-разведчиков» — пацанов из соседнего лагеря. Прислушался к себе, и ничто в нем не отозвалось теплом на детское воспоминание. Сейчас он просто собирал внутрь свои ощущения, все пять чувств.
Ветер шумел в деревьях уже не по-зимнему, во дворе чем-то позвякивал на ветру. Мужчина наблюдал за подъездом в торце дома, над дверьми которого светилась тусклая лампочка.
На улице горели оранжевые фонари, поэтому из глубин двора она казалась очень светлой. По трассе проносились редкие машины, и он прислушивался к звукам их моторов. По тротуару шли поздние прохожие. Через дорогу довольно долго светился желтыми оконцами табачный киоск, но наконец и там продавщица выключила электричество, повесила на дверь замок и ушла по направлению к метро.
А потом и в доме одно за другим стали гаснуть окна. Он внимательно наблюдал за ними, пока в его кармане не заворочался мобильный, поставленный на вибровызов.
— Она уже выехала, — послышалось в трубке.
— Понял, — буркнул он в ответ.
Теперь надо было так же тихо подождать еще около получаса. В салоне было тепло, пахло кожей и автомобильным дезодорантом. Повалил мокрый снег — сначала нехотя, а потом все быстрее и гуще.
Мужчина выругался и ненадолго включил «дворники». Прикинув по времени, решил, что сделает это еще раз перед самым ее приездом. Снег кружился в свете фонаря сотнями белых мух, падал на стекло и тут же превращался в струйки воды.
Наверное, последний в этом году, такой сильный, подумал он.
Он не уставал ждать. Никогда. Мог сидеть так хоть сто лет. Однажды трое суток провалялся в грязи, не шевелясь, не поднимая головы, тихо матерясь, поэтому и выжил. А теперь смотрел, как быстро обвело белой каймой ветки кустарника возле подъезда. Он почуял запах мокрого снега, смешанный с запахом подтаявшей земли. Но потом стало пахнуть только одним снегом — легкой и холодной небесной водой, застывшей в ломкие кристаллы снежинок, и быстрым чистым ветром.
Ненависть смутно ворочалась где-то в глубине души, но пока вела себя тихо, ждала свою добычу, во всем подчиняясь ему.
«До времени», — подумал он о своей послушной ненависти. Он знал ее как самого себя — знал, как она застилает глаза горячей волной, разбивает привычный мир вдребезги, наполняет его силой и как отпускает его.
Он чувствовал себя очень сильным и хитрым, похожим на льва, застывшего в высокой траве с подветренной стороны от беззаботной длиннорогой антилопы. Он очень любил документальные фильмы из серии «Дикая природа».
А кроме ненависти, в нем еще дышала и жила любовь. Любовь никогда не слушалась его и была сильнее всего.
Его любовь пахла лесом, июльской травой, полной стрекота кузнечиков. Июльская трава наливалась солнечным светом, светлые солнечные пятна перемещались по лугу. Его любовь шептала ему на ухо нестрашную и добрую сказку о том, что мир большой и красивый, полный всякой замечательной всячины — яблок, ромашек, детского смеха, розовых закатов над шоссе, утренних туманов над лугами.
Уже летом все должно было стать иначе, этим летом, через пару-тройку месяцев, все в его жизни и в жизни его любви.
Его непослушная любовь и пока что послушная ненависть говорили с ним, каждая на своем языке, по очереди.
Он слушал их, стараясь ничего не спугнуть ни в себе, ни в окружающем мире.
Маша смотрела в окно троллейбуса, но видела только свое размытое отражение да комочки снега, которые шмякались о стекло и тут же превращались в шустрые капли воды. Капли бежали вниз, кругленькие и тяжелые, как детские слезы.
На остановках в троллейбус входили люди — большие и неповоротливые, похожие на шкафы, обтянутые разными тканями, с маленькими вязаными шапками на головах, а кто и в шляпах. Люди толкались и громко переговаривались между собой.
Маша здорово замерзла и теперь грелась в золотистом троллейбусном тепле по пути к метро. Она возвращалась из Замоскворечья, куда ее вдруг неудержимо потянуло после работы, а точнее, из тихого неприметного переулка с четырехэтажным домом на углу, в котором были булочная и мастерская металлоремонта и в котором жил Сергей Дубин.
