Я видел стада забитых китов, медленно проплывающих громадной сонной массой над Френчменс-Капом и отбрасывающих мелкие тени на меня, с благоговейным трепетом взирающего на них снизу; видел я и мечущиеся между ними колонии забитых тюленей, так же летящих по воздуху. Я видел туземную деревню с хижинами-ульями, откуда похитили женщин, которые, когда возвращались, рассказывали жуткие истории и распевали странные нудные песни; я сидел с ними у костра, и плясал с ними, и видел, как из их мерцающих рук сыпались на землю метеориты, и там, куда падал каждый метеорит, вырастала гора, или долина, или холм, или река, или лес, сквозь который я брел. А потом проносился над колонией, заложенной на одиноком острове бывшими каторжниками, и наблюдал их строжайшие общинные законы, и видел первую среди поселенцев дородную главу рода с ожерельем из кротовых шкурок на шее; я не сидел с ними у костра – прошел мимо. Я видел плавучие тюрьмы, выгружающие каторжников по всему Млечному Пути; видел, как их груботканые шерстяные черно-белые хламиды окрашивались в неземные цвета неоглядного южного сияния и как все они кружились и смеялись, потому что наконец были свободны. Они все и теперь кружатся, обступая меня со всех сторон. Киты, люди, деревья, звери, птицы. Благодатный коридор, по которому я все несусь и несусь. Только куда? Я плыву по реке. И не узнаю ее.
– Мы здесь.
Слизняк поднимает глаза и чувствует, как на него накатывает волна разных ощущений, в то время как его сознание спешит воссоединиться с телом: он до того истощен физически, что ему вдруг начинает казаться, будто весло утягивает вниз какая-то неодолимая сила, а усталость так велика, что ему недостает сил даже уснуть; ему так больно сидеть, что кажется, будто под ним – два острых речных камня; во рту жжет, язык словно голыш; липкий холод по всему телу пугает его. Он больше не слушает истории Старины Бо – приглядывается к утреннему свету, выхватывающему из мрака деревянные лавки и пивные, разбросанные вдоль набережной Страна прямо напротив причала; и видит три машины у пивной – крохотный докторский «Остин», чей-то незнакомый «Студебеккер» и старенький, ржавый лесовоз; видит старенькие деревянные рыболовные боты, заваленные грудами ивовых рачевен.
– Мы смогли, Слизняк.
Слизняк смотрит и видит, как грубое, морщинистое лицо Старины Бо расплывается в широкой лучезарной улыбке, – он еще никогда не видел, чтобы лицо старика так светилось.
– Да, черт возьми, еще как смогли!
И в этом ярком густом желтом свете нового утра Аляж открывает глаза и видит свой дом и свой народ; видит величавый заснеженный Триглав, громоздящийся за Страном; видит причал, заполненный чернокожими, и кучу прочего народа, с удовольствием уплетающего мулли с раками; видит Черную Жемчужину – как она выходит из воды, вся мокрая, лоснящаяся, черная и голая, как тюлень, с огромным раком в руках. Она идет прямо сквозь эту толпу, покуда не оказывается посреди нее, и каждый человек сверкает ярким светом, точно спица велосипедного колеса, там, где она останавливается под бурные рукоплескания всего люда; а рядом уже вовсю дымится и шипит знаменитый мангал Гарри, и в его пламени шкворчат, поджариваясь на гриле, пирожки с кенгурятиной – с одной стороны и чевапчичи[89] – с другой; людям, толпящимся вокруг, не терпится отведать и знаменитых пирожков Гарри с морским ушком, которые вот-вот дойдут на миртовых углях; и люди, толпящиеся вокруг, толкают друг дружку, смеются и болтают меж собой. Аляж видит их, видит он и
И слышит, как рассыпается торф, и чувствует его резкий запах, и, наконец, узнает песню, и понимает…
Как сильно их любит!
