Когда захлопнулась дверь, тетушка Элли выпила чашку чаю и завела разговор о предках. Прежде она никогда не рассказывала того, что вспоминала той ночью, когда по дороге в бухту Леттес за нею гналась корова: ее рассказы были всегда добрые, смешные и неизменно о былых временах. По большей части – о родне.
Затем тетушка Элли смолкла и снова улеглась на пол. И покуда тетушка Элли лежала вот так на полу и умирала, ее братья, расположившись рядышком, в небесно-голубом жестяном домике, рассказывали другие истории. Мужчины рассказывали и пили – очень скоро некоторые так напились, что женщины вышли из себя и велели им выметаться из дома тетушки Элли, ежели им невмочь оторваться от бутылки. Поднялся визг и крик, а потом все попритихли, кроме Ноя, – и не думая держать язык за зубами, он принялся разглагольствовать о том, что кое-кому угодно выставлять его пьяным только потому, что он-де спотыкается, хотя лично он знает многих, кто не берет в рот ни капли, а спотыкается на каждом шагу, так разве можно считать доказательством, что он пьян, если он раз-другой оступился, тем более если походка у него, черт возьми, вообще не такая уверенная, как у всех? Женщины на это разозлились пуще прежнего, а мужчины расхохотались и принялись откупоривать новые бутылки. В конце концов, даже тетушке Элли, невзирая на крайнее бессилие, все это стало поперек горла – она вскочила со своего ложа возле камина, где недвижно пролежала несколько часов кряду, и выбежала из дому, чтобы в гневе своем накликать ветер. Только тогда все смекнули, что дело плохо. Обыкновенно тетушка Элли наклика́ла влажный западный ветер, а когда была и впрямь не в духе, вызывала северо-западный – она называла его дыханием Веровы, – дабы поразить неугодных головной болью или грудной хворью. Она пронзительно засвистела – самым что ни на есть жутким образом, и тут, никто и глазом не успел моргнуть, грянула жесточайшая буря.
Покуда тетушка Элли стояла на веранде в мягком утреннем свете, сложив губы трубочкой и издавая странные пронзительные звуки, ветер крепчал, подобно медленно нарастающей волне: сперва послышался всего лишь слабый шелест, а потом, по мере того как ветер набирал силу, стуча в окна и двери ее жестяного домика, отчего те задребезжали, под его напором вскоре заходил ходуном и сам дом, да так, что все, кто был внутри, здорово перепугались. Завывания ветра напоминали грозную песнь, и время от времени, когда казалось, что он начинает стихать, тетушка Элли, за чьей спиной дверь перед тем хлопала от его порывов, принималась свистеть снова и снова, и ветер тотчас же откликался на ее призывы, только с куда большей свирепостью и силой. Все разом попритихли, потому как тетушка Элли обладала могуществом предков. Мужчины вылили свое пиво, а тетушка Элли, вернувшись в дом, улеглась на прежнее место и умиротворенно воззрилась на огонь.
Гарри никогда не видел и половины собравшихся гостей, а они, похоже, знали его как облупленного. Гарри спросил, откуда они узнали, что тетушка Элли сильно расхворалась: ведь их же никто не оповещал, – а они вместо ответа указывали на макушки деревьев, качавшихся на ветру, и улыбались. Ветер, похоже, принес тетушке Элли ощутимое облегчение, несмотря на то, что в ее по обыкновению безупречно чистом доме, благо она слыла ревностно-строгой хозяйкой, все было перевернуто вверх дном; однако ж в тот день, и на другой, и весь следующий вечер она тихо угасала.
Под конец, лежа на полу, она попросила растопить камин пожарче. И свернулась калачиком, глядя на красное пламя, а рядышком улеглись ее собаки – они принялись лизать ей руки и лицо, и казалось, что сейчас она вполне счастлива. В отблесках огня она смотрела то на высунутые дрожащие языки собак, то на трепещущие, постоянно меняющие форму языки пламени, выраставшие из красных угольков в очаге и тут же отрывавшиеся от них, – смотрела как зачарованная, будто узрев в пламени нечто такое, чего прежде никогда не видела. Когда пришел Гарри, она вдруг стала необычайно разговорчивой.
– Чудно́, Гарри. С тех пор как забрали наших предков, Гарри, творится что-то странное. Бог не дал этой земле много зверья. Когда-то на земле жили кенгуру и кускусы, они подходили к твоим дверям поесть, и ты ел их. А теперь нужно охотиться целый день, чтобы найти хоть одного. Эму ушел, волк ушел. Предки ушли.
Гарри не знал, что сказать.
– Но мы пока еще здесь, – только и ответил он.
Тетушка Элли улыбнулась. Посмотрела на Гарри и сказала:
– Похоже, я все больше белею, а ты все больше чернеешь.
Она рассмеялась. И вдруг закашлялась – и кашель ее был какой-то надрывный, но потом он стих.
