Строго говоря, несмотря на долгие годы, проведенные за границей, Юра Чухин не знал толком, что возможно и что невозможно, скажем, в той же Франции, потому что жизнь его протекала там в очень специфической среде, а также вполне специфических заботах и опасениях (при входе в посольский жилой дом спрячь пакет дешевого магазина «Тати» — «ле при плю ба а Пари», — засунь барахло в какой-нибудь нейтральный пакет, еще лучше сверху батон положить, то есть багет, и улыбнуться дружески миляге вахтеру, уж он-то повыше тебя чином, а потом дуй в квартиру, но и там не стоит особенно варежку разевать, потому что следить друг за другом не только почетный долг, но и священная обязанность, как говорит третий секретарь в порядке застольной шутки). Все их вылазки в чужой мир были: в магазин, изредка в кино, на посольский прием да один раз в Лувр, на двенадцать лет хватило. Конечно, была художественная литература на лотках за три копейки — много ее, на всех языках, но читать было некогда, к тому же Чухин не верил писателям, ни здесь, ни там, а теперь уж, поработав в редакции, окончательно убедился, чего это стоит: какой-нибудь Валевский — как язык не устанет? — народ, народ, нет его умней и лучше; вот бы его сейчас выпустить туда в коридор, к дяде Леше, да без стакана бормотухи, а так, голого, с одними восторгами: мол, нет народа нравственней и чище. Обними меня, страдающий брат…
Риточка вернулась, улыбаясь, словно это был пустячок, пустяшное недоразумение — всего-навсего пьяный мужик ломится к человеку в комнату в такой момент. Она скинула халатик, прилегла, но все, поезд ушел…
Юра Чухин взглянул на часы и стал собираться, потому что было уже далеко за полночь.
— Интересно, а сколько там у них водка стоит? — неожиданно спросила Рита.
— Где это «там»? — раздраженно сказал Чухин, бродя по комнате в поисках носка.
— Ну а вот где ты в последний раз был, в Италии, что ли…
— Ах, там… — Юра задумался. Это был серьезный вопрос. — Виноградная водка, граппа, обходится примерно рубля четыре литр, то есть два рубля пол-литра. В пересчете на наши оклады это примерно полтинник пол-литра, но к ней, конечно, надо привычку…
— А наша есть водка?
— Наша там есть. Я видел как-то в Милане — три рубля литр, то есть пол-литра полтора рубля, но в пересчете на их оклад меньше. Хорошая была водка, с медалями, особая московская, еще та, прежняя. Но конечно, Милан — это не вся Италия, это север, — спохватился Чухин. — На юге оклады ниже. Но и водки там, впрочем, не пьют.
— Это сколько ж пол-литров в день можно купить? — сонно спросила Рита.
— Там не меряют на пол-литры, — усмехнулся Чухин, завязывая галстук. — А что тебе вдруг пришло в голову?
— Не мне. Это дядя Леша мне говорит — спроси по секрету такое сведение.
— Ой народ! Золото, золото сердце народное. Как там писал Валевский в своей статье?
— Дядя Леша, он добрый, — сказала Рита. — У него душа добрая. Несчастный он, отец их бросил, фронтовик был Второго Украинского, мать пила.
— Значит, сам он не был на фронте?
— Ты что, Юр, он моложе тебя. Он только по виду старый, не содержит себя, ему выпить, и все.
— Ну и страна… — Чухин покачал головой. Чмокнул Риточку в щеку и на цыпочках пошел за ней по опасному коридору.
— Я прочел ваше, подписал, — сказал шеф Колебакину. — Как всегда, солидно и по существу… Кое-что мне тут особенно понравилась. Вот тут, например: «Его герои — это всегда и всюду бойцы того особого подразделения, которое сражается на переднем крае жизни». Выразительно. Вот с именами только не знаю — у него всегда такие имена, у Хлыстобина…
— Да, уж он мастер, — улыбнулся Колебакин мечтательно. — Это особый прием.
— Вот тут где-то. «Особое русское обаяние женского образа…» Нет, здесь: «Такие герои, как Павлена Журавушка, Феня Угреватая, Купава Вишнецветная…» Это, впрочем, ничего, хорошо.
— Очень поэтично!
— Вот тут еще — Ядрипона Карюха. Как вам самому-то, ничего?
— Так ведь это не у меня так, Владимир Капитоныч, у него, у Хлыстобина, тут слова не выкинешь, к тому же прием, и он мастер этого приема. Вы ведь понимаете, что это полемически — ко всему безродному, заимствованному, нерусскому.
— Я-то понимаю, поймут ли нас? Лады, вам видней, голубчик, а в общем, поздравляю — новый успех, ваш успех. И Хлыстобину можете показать, мы всегда по его вещам — первые.
Проходя мимо Риточки, Колебакин шутливо постучал себя по груди:
— Каюсь. Задержал шефа. Но убегаю. Рысью.
Риточка не спешила уходить. Она погляделась в зеркальце, потом вошла в кабинет шефа, встала у дверей молча.
— Все, все… Уже закончил, — бубнил Владимир Капитоныч, аккуратно складывая бумаги в ящик стола: у него еще от прежней работы осталась привычка все бумаги считать секретными. — Да ты не жди, ты можешь идти…
Владимир Капитоныч поднял голову и немедленно снял очки. Риточка была невеселая, даже вон слезинка, что-то не так.
— А ну садись, садись, что там у тебя такое?
