– Я столько всего наплел. Поэтому письмо обязательно должно дойти вечером. Ты даже не представляешь, какие люди бывают обидчивые.
– А сейчас нельзя его отправить?
– Штемпель… Хотя меня уже и так все возненавидели. Да и вообще, Лондон отсюда кажется прекрасно далеким. Ну, крошка, где тут ближайший почтовый ящик?
При мысли об этой отчаянной, но простой мере лицо у Эдди сразу прояснилось. Он больше не глядел, нахмурившись, на письмо, а вместо этого, перейдя через дорогу, весело забросил его в почтовый ящик на углу. Глядевшая на него с другой стороны улицы Порция вдруг успела понять, что он к ней вернется, что они вообще-то теперь снова вместе.
Эдди вернулся и сказал:
– Ага, у тебя лента на голове завязана бантиком. И ты до сих пор носишь шерстяные перчатки.
Взяв Порцию за руку, он сжал ее пальцы.
– Какие славные, – заметил он, – будто выводок слабеньких мышат.
Они медленно спускались по петлявшей перед ними дороге. Эдди читал вслух все названия особняков на прибитых к белым воротам табличках – ворота были в зеленых потеках смолы, дома начинались за елями. Моря отсюда видно не было, оглушительная тишина с материка, серая от надвигавшихся сумерек, заполняла дорогу от станции. Сам Сил был скрыт за холмом, только дымок поднимался из-за садовой хвои. Потом они услышали, как где-то в овраге течет ручей. Не удержавшись, Эдди воскликнул:
– Крошка моя, какое тут все нереальное!
– Погоди, ты еще не видел, где мы будем пить чай.
– Но где же он, этот твой «Вайкики»?
– Ох, Эдди, я же тебе говорила – на берегу моря.
– А что миссис Геккомб, радуется моему приезду?
– Да, очень, хотя, должна сказать, ей не много нужно для радости. Но даже Дикки утром за завтраком упомянул, что, наверное, увидится с тобой вечером.
– А Дафна тоже рада?
– Мне кажется, очень. Но она боится, что ты слишком комильфотный. Покажи ей, что ты не такой.
– Я так рад, что приехал, – сказал Эдди и ускорил шаг.
В «Вайкики» поведение миссис Геккомб поначалу оказалось не на уровне. Она дважды взглянула на Эдди и сказала: «Ой…» Потом опомнилась и сказала, что очень рада его видеть. Она нервно обвела рукой чайный столик, не сводя глаз с фигуры Эдди, словно пытаясь попристальнее вглядеться в призрака. Когда они уселись пить чай, миссис Геккомб села спиной к окну и Эдди предстал перед ней в менее обманчивом свете. Стоило ему заговорить, как ее глаза устремлялись к его лбу, к пробору, от которого расходились в стороны его роскошные буйные кудри. Паузы в разговоре возникали сами собой, и тогда Порция буквально слышала, как миссис Геккомб судорожно сдвигает, меняет местами все свои представления об Эдди – будто стулья перед вечеринкой. Угощение было щедрым, но миссис Геккомб до того растерялась, что обносить всех пирожными пришлось Порции. Ей вдруг пришло в голову, что она не знает, кто за них заплатит, и что она, быть может, поступила необдуманно, пригласив Эдди, потому что тем самым ввела «Вайкики» в дополнительные расходы.
Она не знала даже, пришло ли это в голову самой миссис Геккомб. Порция выросла в гостиницах, где счета, куда вписано все «дополнительное», еженедельно поджидают тебя возле лестницы, и поэтому накрепко усвоила, что если кто-нибудь где-нибудь живет, то это чего-нибудь кому-нибудь да стоит, и стоимость эту надо возмещать. Она понимала, что теперь, когда она жила в доме на Виндзор-террас, ела то, чем ее кормили, спала на простынях, которые нужно было стирать, даже когда просто дышала нагретым воздухом, платить за все это приходилось Томасу и Анне. Но, нравилось им это или нет, можно было закрыть глаза на то, что они за нее платят, притворившись, что это все – дело семейное, и Порция приучилась думать об этом с той нечуткостью, которая обычно вырабатывается по отношению к родственникам. Теперь же она могла только надеяться, что они не скупясь платили и за ее проживание в «Вайкики» и что эта сумма покроет и стоимость съеденных Эдди пирожных. Но уверенности в этом у нее не было, и поэтому сама она решила есть поменьше.
