– Мне так стыдно, ты и не представляешь. Я просто хотел поразвлечься, только и всего. Честно, дружок, я и не думал, что ты заметишь, а если и заметишь, то не придашь этому значения. Мы с тобой давно знакомы, ты прекрасно знаешь, какой я болван. Но если ты и впрямь ужасно расстроилась, значит, я поступил очень дурно. Так что ты уж не огорчайся, пожалуйста, не то мне и вовсе жить расхочется. От меня одни неприятности – снова и снова. Не нужно бы мне этого говорить, раз уж я только что извинился, но право же, крошка, это ведь такой пустяк. Спроси хоть старушку Дафну. Ну просто именно так у многих людей и завязывается общение.
– Нет, Дафну я не могу спросить.
– Тогда уж поверь мне.
– Но, Эдди, они все думали, что ты мой друг. Я так гордилась тем, что все они так думали.
– Крошка моя, но если бы мне не хотелось тебя увидеть, стал бы я тащиться в такую даль и отказываться от других приглашений? Ну, не глупи, ты же знаешь, что я тебя люблю. Я просто хотел побыть с тобой на море, и вот мы здесь и прекрасно проводим время. Зачем портить все это из-за какой-то мелочи, которая ровным счетом ничего не значит?
– Но что-то ведь она значит – что-то еще.
– Знаешь, я только с тобой и веду себя серьезно. Всем остальным я и слова всерьез не скажу – просто делаю то, чего от меня хотят, и все… Ты ведь понимаешь, что с тобой я серьезен, правда, Порция? – спросил он, подойдя к ней и заглянув ей в глаза.
У него самого в глазах – будто затвором камеры щелкнули – из темноты на какую-то долю секунды проступил настоящий Эдди.
Никогда прежде, никогда – до этой доли секунды – Порция не отводила взгляд первой. Она посмотрела на призрачные очертания какого-то комода, оставшиеся на обоях с рисунком из выцветших пурпурных листьев.
– Но ты сказал – там, наверху, – она дернула головой, указывая на потолок, – что раз я еще маленькая, тебе можно и не отвечать за свои слова.
– Ну, разумеется, я не могу быть серьезным, когда несу всякий бред.
– Тогда тебе не стоило бы бредить насчет свадьбы.
– Нет, крошка, ты решительно не в себе. С чего бы это тебе хотеть замуж?
– Ты и на пляже бредил, когда говорил, что мне нужно тебя бояться?
– И как ты только это запомнила!
– Это было вчера вечером.
– Ну, может, вчера вечером мне так казалось.
– Ты разве не помнишь?
– Слушай, крошка, ты уж, пожалуйста, не выводи меня из себя. Ну как я могу до сих пор чувствовать что-то, что чувствовал давным-давно, когда вместо этого можно еще перечувствовать столько всего. Люди, говорящие, что никогда не изменяют своим чувствам, самые обыкновенные лицемеры. Я, может, и обманщик, но не лицемер – это совсем не одно и то же.
– Как же ты тогда можешь говорить, что серьезен со мной, если у тебя нет ни одного постоянного чувства?
– Ну, значит, не серьезен. – Эдди со смехом – довольно раздраженным – затоптал сигарету. – Ничего не поделаешь, придется тебе принимать меня таким, каков я есть. Я думал, ты так и делаешь. И если ты будешь расстраиваться по каждому пустяку, лучше тебе тогда вообще не верить, будто я хоть что-то говорю всерьез. Я вот помню, как вчера вечером сказал тебе, что и сам толком не понимаю, что делаю. И да, я, бывает, делаю такое, от чего тебе дурно станет. Теперь я понимаю, что был не прав – раньше мне казалось, что я могу тебе рассказывать… могу даже не скрывать от тебя всех своих поступков и что ты даже и бровью не поведешь. Потому что я надеялся, что в мире есть хотя бы один такой человек, но, наверное, у меня сложилось слишком уж абсурдное, слишком невероятное представление о тебе… Нет-нет, милая моя крошка Порция, придется признать, что в наших с тобой отношениях наступила какая-то совсем нездоровая, чтоб не сказать – муторная, стадия. А для меня это в сотни раз хуже, чем какие бы то ни было нежности с Дафной. И теперь дела у нас обстоят так: ты, как и все остальные, с лаем загоняешь меня на дерево. Ладно, давай спускаться. Насмотрелись мы уже на этот дом. Запрем дверь и вернем ключи Дикки.
Решительным шагом он направился к двери.
– Постой, Эдди, подожди! Я что, все испортила? Я не хотела тебя огорчать, я лучше умру! Правда… Я только ради тебя и живу. Обещаю, правда, я обещаю! То есть обещаю, что не буду расстраиваться. Мне только надо ко всему этому привыкнуть, а я еще не совсем ко всему привыкла. Я говорю глупости, только когда ничего не понимаю.
– И не поймешь. Мне это уже ясно.
– Но я очень, очень хочу понять! Я пойму и не буду такой глупой. Правда…
Она обеими руками вцепилась в его руку, лихорадочно, не различая, где ткань рукава, а где кожа. Она оглядела его лицо – не лихорадочно, но с нескрываемой грустью. Он сказал:
– Слушай, замолчи-ка, не то я кажусь себе каким-то мерзавцем.
Высвободившись, он с досадой, но безо всякой злобы схватил ее руки – будто пару ошалелых котят.
– А шума-то, шума, – сказал он. – Вот не дашь ты человеку расстаться с иллюзиями так, чтобы стены от крика не рухнули, да, глупышка ты этакая?
– Но я не хочу, чтобы ты с ними расставался.
– Ладно, ладно. Не расстался.
