– Без этого перемирия меня так легко не одолели бы.
– Что бы ты сделал?
– Я бы им показал!
– Какой бычок! – усмехнулся Матье.
Они улыбнулись друг другу, но Пинетт вдруг помрачнел, и в его глазах мелькнуло недоверие.
– Ты сказал, что мы тебе отвратительны.
– Я не имел в виду тебя.
– Ты имел в виду всех.
Матье все еще улыбался.
– Ты со мной собираешься драться?
Пинетт, не отвечая, наклонил голову.
– Бей, – предложил Матье. – Я тоже ударю. Может, это нас успокоит.
– Я не хочу причинять тебе боль, – раздраженно возразил Пинетт.
– Как хочешь.
Левая ступня Пинетта блестела от воды и солнца. Они оба на нее посмотрели, и Пинетт зашевелил пальцами ноги.
– У тебя забавные ступни, – сказал Матье.
– Совсем маленькие, да? Я могу взять коробок спичек и открыть его.
– Пальцами ног?
– Да.
Он улыбался; но приступ бешенства вдруг сотряс его, и он грубо вцепился в лодыжку.
– Я так и не убью ни одного фрица! Скоро они припрутся, и им останется только меня задержать!
– Что ж, это так, – сказал Матье.
– Но это несправедливо!
– Это ни несправедливо, ни справедливо – это просто факт.
– Это несправедливо: мы расплачиваемся за других, за парней из армии Кора и за Гамелена.
– Будь мы в армии Кора, мы поступили бы так же, как они.
– Говори за себя!
Он расставил руки, шумно вдохнул, сжал кулаки, и надувая грудь, высокомерно посмотрел на Матье:
– Разве у меня такая рожа, чтобы удирать от врага?
Матье ему улыбнулся:
– Нет.
Пинетт напряг продолговатые бицепсы светлых рук и некоторое время наслаждался своей молодостью, силой, храбростью. Он улыбался, но глаза его оставались беспокойными, а брови нахмуренными.
– Я бы погиб в бою.
– Так всегда говорят.
Пинетт улыбнулся и умер: пуля пронзила ему сердце. Мертвый и торжествующий, он повернулся к Матье. Статуя Пинетта, погибшего за родину, повторила:
– Я бы погиб в бою.
Вскоре энергия и гнев снова разогрели это окаменевшее тело.
– Я не виноват! Я сделал все, что мне предписали. Не моя вина, что меня не смогли толком использовать.
Матье смотрел на него с какой-то нежностью; Пинетт был прозрачным на солнце, жизнь поднималась, опускалась, вращалась так быстро в голубом дереве его вен, он, должно быть, чувствовал себя таким худым, таким здоровым, таким легким: как он мог подумать о безболезненной болезни, которая уже начала его глодать, которая согнет его свежее молодое тело над силезскими картофельными полями или на автодорогах Померании, которая заполнит его усталостью, грустью и тяжестью. Поражению учатся.
– Я ничего ни у кого не просил, – продолжал Пинетт. – Я спокойно делал свою работу; я не был против фрицев, я их в глаза не видывал; нацизм, фашизм – я даже не знал, что это такое; а когда я в первый раз увидел на карте этот самый Данциг, я был уже мобилизован. Ладно, наверху есть Даладье, который объявляет войну, и Гамелен, который ее проигрывает. А что там делаю я? В чем моя вина? Может, ты думаешь, они со мной посоветовались?
Матье пожал плечами:
– Уже пятнадцать лет все видели, что война приближается. Нужно было вовремя умело взяться, чтобы избежать ее или выиграть.
– Я не депутат.
– Но ты голосовал.
– Конечно, – неуверенно ответил Пинетт.
– За кого?
Пинетт промолчал.
– Вот видишь, – сказал Матье.
– Мне нужно было пройти военную службу, – раздраженно оправдывался Пинетт. – А потом я заболел: я мог проголосовать только один раз.
– А в тот раз ты это сделал?
Пинетт не ответил. Матье улыбнулся.
– Я тоже не голосовал, – тихо сказал он.
Выше по течению солдат выжимал рубашки. Он их завернул в красное полотенце и, посвистывая, поднялся на дорогу.
– Узнаешь, какую песенку он насвистывает?
– Нет, – ответил Матье.
– «Мы будем сушить белье на линии Зигфрида».
Оба засмеялись. Пинетт, казалось, немного успокоился.
– Я добросовестно работал, – сказал он. – И не всегда досыта ел. Потом я нашел это место на транспорте и женился: жену-то мне нужно кормить, а? Знаешь, она из хорошей семьи. Хотя поначалу между нами не все ладилось… Потом, – живо добавил он, – все утряслось; я вот к чему клоню: нельзя же заниматься всем одновременно.
– Конечно, нет! – согласился Матье.
– Как я мог поступить иначе?
– Никак.
– У меня не было времени заниматься политикой. Я возвращался домой усталый как собака, потом шли ссоры; к тому же, если ты женат, надо ублажать жену каждый вечер, разве нет?
– Наверное, да.
– Так что ж?
– А ничего. Вот так и проигрывают войну.
Пинеттом овладел новый приступ злобы.
– Не смеши меня! Даже если бы я занимался политикой, даже если бы я только это и делал, что бы изменилось?
– По крайней мере ты бы сделал все возможное.
– А ты сделал?
– Нет.
– А если бы и сделал, ты сказал бы, что это не ты проиграл войну?
– Нет.
– Так как же?
