— Я так рад, что ты меня позвала, — Генрих все еще продолжал гладить ее щеки, не отрывая глаз от ее лица. — Мне так одиноко в этом враждебном мире. Порой бывает так страшно. А когда я вижу тебя, то чувствую себя так, словно там, где ты, — мой дом. Ты не поверишь, сколько значит для меня это чувство… здесь.
«Не будет дома. Ничего для нас больше не будет, — бились мысли внутри, разрывая мозг. — Не будет дома. Будущего не будет. Ничего не будет — ни тебя, ни меня… Мы есть. Но нас уже нет».
— Я понимаю, — кивнул Генрих. — Ты думаешь о том, что у нас никогда не будет дома. Я знаю. Но давай не будем об этом теперь?
— А что изменится? — вырвалось у Зины.
— Я не знаю, — в голосе его зазвучала глубокая печаль. — Но помнишь ту песню? Я хочу жить в твоих глазах.
— Пойдем на кухню, отнесем пакет, — улыбнулась Зина.
Генрих принес много всякой еды: колбасу и шоколад, масло и мармелад, апельсины и какие-то консервы. Среди всей этой разноцветной груды, вываленной на стол, мелькнула бутылка французского шампанского.
— Роскошь! — улыбнулась Зина.
— У нас сегодня незабываемый вечер, — улыбнулся Генрих в ответ, и получилось так, словно они улыбаются вместе. И добавил: — И ночь.
— И ночь, — улыбка исчезла из ее глаз.
Крестовская взяла бутылку шампанского и пошла в комнату. Села к столу. Генрих сел напротив — как раз туда, где стоял чисто вымытый бокал с водой… Открыл шампанское. С пробкой метнулся фейерверк ослепительных золотисто-белых искр. Зина засмеялась. Генрих разлил шампанское.
— За нас? — спросила Зина, поднимая бокал.
— За нас, — согласился он с ней.
— Тогда до дна, — она залпом опустошила бокал. Генрих сделал то же самое.
У Зины совершенно не было аппетита, к тому же сказывалось нервное напряжение, так что ей казалось, что она жует прогорклую бумагу.
— Мне хочется рассказать тебе кое-что, — начал Генрих, — и хочется, чтобы ты поняла. Я скучаю по своим родителям, братьям и сестрам. Мне очень одиноко здесь. Я никогда не был так надолго отрезан от дома. А когда появилась ты, вся эта тоска ушла. Я просто счастлив, что тебя встретил.
— У меня нет родных… — задумчиво проговорила Зина.
Он снова налил шампанское. Выпили. Воды на дне бокала больше не было. Снотворное начало действовать — речь Генриха стала вялой.
— Я полюбил твою страну. Это правда, — начал было он, но Зина перебила его:
— Очень странной любовью, выходит.
— Нет, это правда. Я полюбил твою страну. Я думал, как и многие, что мы придем вас освободить. Спасти от страшных коммунистов, от советского строя. Но то, что я увидел здесь… К этому я не был готов.
— Я понимаю, — горько прошептала Зина.
— Память будет долгой и не всегда ровной, — вздохнул Генрих, — потому что… потому…
Голова его свесилась на грудь, и, как-то сразу обмякнув, он упал на пол и так остался лежать на боку, немного подогнув ноги, в нелепой позе человеческого эмбриона.
Крестовская наклонилась, перевернула его на спину. Он был жив. Очень тихо, но спокойно дышал. Кожа была на ощупь холодной.
Зина пошла на кухню, постучала в люк. Почти сразу появился Бершадов.
— Не теряем времени, — стремительно ворвался он в комнату и скомандовал: — Быстро расстели постель!
— Зачем? — не поняла Крестовская.
— Разговоры в сторону!
В голосе его звучал такой металл, что она решила молча повиноваться. Бершадов бросился в прихожую и вернулся с кожаным планшетом в руке.
— Положил на тумбочке! Никогда с ними не расстается. Я знал, — губы его искривила тонкая, самодовольная улыбка.
— Убери посуду со стола, — продолжал он командовать, — а я его пока раздену.
Зина вынесла еду на кухню. Бершадов ловко раздел немца до нижнего белья, затем с трудом перетащил в растеленную кровать.
— Ляжешь рядом в ночной сорочке и сделаешь вид, что вы провели ночь вместе, — скомандовал совсем по-хозяйски.
— Успеется, — буркнула Зина, наливая себе шампанского. Этой радости она не хотела себя лишить.
Бершадов принялся вынимать из планшета различные бумаги, раскладывал их на столе. Защелкал затвор миниатюрного фотоаппарата. Зине было плевать на бумаги. Ей совсем не хотелось даже смотреть в эту сторону. Отвернувшись от стола с бумагами, она подошла к кровати и села рядом с Генрихом.
Сон разгладил его лицо, сделал совсем детским. Над верхней губой Крестовская разглядела едва видимые веснушки. Это было так трогательно… Хотелось поцеловать эти солнечные отметины. Сердце в груди выскакивало, но Зина старалась себя контролировать.
За ее спиной фотографировал документы Бершадов. Крестовская чуть наклонилась над немцем. От его кожи шло тепло, и Зине хотелось обнять его обеими руками, прижаться к его мускулистому телу. Нежность, ничего, кроме нежности, не вызывало у нее это тело врага. Щемящую, мучительную нежность… И Зина еще раз поразилась масштабам происшедшей с ней катастрофы.
Как же так, как это произошло, почему ее так тянуло к этому чужому, враждебному человеку, что она просто не могла отвести глаз от его лица! Что это было — наваждение, погибель?
