Тереза представила себе, как рассказывает это Эйбу. Поверит ли он ей? Спросит, почему она не сказала раньше. Правда в том, что, стремясь не рассказывать, как Элизабет хохотала, узнав о смерти Генри, Тереза сказала, что почти не помнит тот разговор и не помнит, что лежало рядом. «Мне важно было рассказать ей, что Генри погиб. Наверное, это вытеснило все остальное». Конечно, можно сказать, что показания Пирсона пробудили ее воспоминания, но Эйб не поверит, он примется клевать, как стервятник, пока история не разлетится вдребезги. А значит, ей придется признаться во всем, рассказать о хохоте Элизабет. Это может навредить Элизабет гораздо сильнее, чем если Тереза скажет, что видела нечто, отдаленно напоминающее листок из блокнота «Эйч-Март».
Значит, идти к Эйбу нельзя. Но нельзя и оставить все как есть: присяжные должны знать, что Элизабет не выдумала эту записку.
Когда Тереза открыла глаза, Пирсон говорил, что ничто не может подтвердить рассказ Элизабет. Тереза встала. Она прокашлялась и сказала:
– Неправда. Я его видела. Я видела листок с логотипом «Эйч-Март».
Судья ударил молоточком и призвал к порядку, а Эйб велел ей сесть, но Тереза упрямо стояла и смотрела на Элизабет. Шеннон что-то говорила своей подопечной, а та смотрела мимо, прямо в глаза Терезе. Верхняя губа Элизабет дрогнула и растянулась в полуулыбку. Она моргнула, по щекам потекли слезы. Быстро, словно плотину прорвало.
За неделю до суда Шеннон сказала Элизабет, что им нужны люди, которые смогут сидеть позади нее на заседании. Передавать носовые платки, бросать взгляды на свидетелей Эйба, все такое. Семья не обсуждалась – Элизабет была единственным ребенком, а родители погибли во время землетрясения в Сан-Франциско в 1989 году, так что оставались друзья. Проблема в том, что у Элизабет их не было.
– Нам же не нужны закадычные подруги. Просто кто-то, кто согласится сесть рядом с тобой. Парикмахер, стоматолог, менеджер из магазина органической еды. Кто угодно подойдет, – сказала Шеннон.
– Может, наймем актеров? – предложила Элизабет.
Не то чтобы у нее никогда не было друзей. Она и вправду всегда была стеснительной, но в колледже и потом в бухгалтерской конторе у нее были близкие подруги. У нее на свадьбе были три подружки невесты, и сама она дважды оказывалась в этой роли. Но с тех пор как шесть лет назад Генри диагностировали аутизм, она все время занималась им. Каждый день она возила Генри на семь разных видов терапии: речевую, трудовую, физическую, аудио-вокальную (Томатис-терапию), по развитию взаимоотношений (RDI), визуальной обработке, биологической обратной связи. А в перерывах сметала в магазинах органической пищи продукты без арахиса/глютена/казеина/молочного белка/рыбы/яиц. Ночью она готовила для Генри еду и добавки и общалась на форумах типа «ГБО для детей» и «Аутизм-МамаДоктор». Через несколько лет без ответа друзья сами перестали выходить с ней на связь. И что ей теперь делать? Звонить и говорить: «Привет! Давно не общались! Я тут подумала, не хочешь прийти ко мне на суд по делу об убийстве, немного потусить перед тем, как меня приговорят к смерти. Кстати, извини, что шесть лет не перезванивала, я была очень занята с сыном. А теперь, знаешь, меня в его убийстве и обвиняют».
Так что Элизабет не знала никого, кто мог бы прийти поддержать ее (кроме Шеннон, но она не в счет, ей она по 600 долларов в час платит). Но вчера, войдя в зал и увидев пустые ряды у себя за спиной, она почувствовала боль, словно ей досталось от какого-то невидимого боксера. Уже два дня ряды позади нее остаются пустыми, провозглашая на весь мир, что ее никто не поддерживает, что она совершенно одна.
Когда Тереза сказала, что она видела записку на бумаге из «Эйч-Март», судья попытался все замять. Он стукнул молоточком, сказал Терезе, что нельзя просто так кричать с места, и велел присяжным не учитывать ее слова. Она извинилась, но, когда ей велели сесть (это Элизабет будет раз за разом вспоминать, лежа в постели), Тереза прошла мимо семьи Ю, пересекла проход прямо к пустому ряду и села точно у Элизабет за спиной. Кто-то из присяжных охнул. Они относились к Элизабет как к больному проказой, может и не заразному, но от которого все равно лучше держаться подальше.
Элизабет обернулась к Терезе. Она уже списала со счетов возможность, что кто-то заступится за нее, встанет на ее сторону, без стыда сядет рядом с ней. Она убеждала себя, что ей все равно, ведь ей уже не за чем жить. Но было больно, что те, с кем она ходила на одни и те же сеансы, не удосужились проведать ее, спросить сами себя, а она ли это сделала. Ее определили виновной по умолчанию.
И вот одна из них рядом, готова стать другом. Признательность разлилась внутри, как вода в шарике, угрожая вырваться наружу потоком благодарностей, которые Элизабет в силах была озвучить. Она смотрела на Терезу, стараясь глазами передать, как она ей благодарна.
