Смерть в облаках полностью

– Жертвы… Вы ничего не понимаете, – сбивчиво заговорила Элиза. – Разве есть необходимость в том, чтобы жить не по средствам, влезать в долги, а потом надеяться, что тебе их простят? Это просто неразумно! Мадам была честной, порядочной женщиной. Она давала в долг и рассчитывала получить свои деньги обратно. Это справедливо. У нее самой никогда не было долгов. Она всегда вовремя платила по счетам. И это неправда, будто она была жестокой! Мадам была доброй. Она всегда давала деньги «Маленьким сестрам бедняков», когда те обращались к ней. Она оказывала помощь благотворительным организациям. Когда жена Жоржа – консьержа – заболела, она оплатила ее лечение в больнице.

Горничная замолчала. Ее лицо заливала краска гнева.

– Вы ничего не понимаете, – повторила она. – Вы просто совсем не знали мадам.

Фурнье немного подождал, пока уляжется ее негодование.

– Вы сказали, что клиенты мадам обычно в конце концов платили. Вам известно, какими способами она вынуждала их делать это?

Элиза снова пожала плечами:

– Я ничего не знаю, месье. Абсолютно ничего.

– Вы знали достаточно для того, чтобы сжечь документы мадам.

– Я следовала ее инструкциям. Мадам сказала, что, если с нею произойдет несчастный случай или она заболеет и умрет где-нибудь вдали от дома, я должна сжечь ее деловые бумаги.

– Те, что хранились в сейфе на первом этаже?

– Совершенно верно. Ее деловые бумаги.

– И они находились в этом сейфе?

На щеках Элизы вновь проступил румянец. Она была явно раздражена такой настойчивостью.

– Я выполняла инструкции мадам, – упрямо повторила она.

– Это понятно, – сказал Пуаро с улыбкой. – Но в сейфе бумаг не было. Ведь так, не правда ли? Этот сейф давно устарел, его мог бы открыть даже любитель. Бумаги хранились где-то в другом месте – может быть, в спальне мадам?

Элиза помялась.

– Да, это правда. Мадам всегда говорила клиентам, что бумаги хранятся в сейфе, а сама держала их в своей спальне.

– Вы нам покажете, в каком именно месте?

Элиза поднялась с кресла и направилась к двери. Мужчины последовали за ней. Спальня представляла собой комнату средних размеров и была настолько плотно заставлена украшенной орнаментом тяжелой мебелью, что перемещение по ней стоило немалого труда. В одном углу стоял огромный старомодный шкаф. Элиза подняла крышку и вынула старомодное шерстяное платье из альпаки с шелковой нижней юбкой. На внутренней стороне платья был пришит глубокий карман.

– Вот здесь, месье, – сказала горничная. – Они хранились в большом запечатанном конверте.

– Вы мне об этом ничего не говорили, когда я допрашивал вас два дня назад, – резко произнес Фурнье.

– Прошу прощения, месье. Вы спросили меня, где находятся бумаги, которые должны храниться в сейфе, и я ответила, что сожгла их. Я сказала правду, а где именно они хранились, вы не спрашивали.

– В самом деле, – согласился Фурнье. – Видите ли, мадемуазель, эти бумаги нельзя было сжигать.

– Я выполнила распоряжение мадам, – угрюмо произнесла Элиза.

– Понимаю, вы действовали из лучших побуждений, – сказал Фурнье примирительным тоном. – А теперь я хочу, мадемуазель, чтобы вы меня очень внимательно выслушали. Мадам была убита — возможно, лицом или лицами, о которых она знала нечто, что могло бы повредить их репутации, стань эта информация достоянием гласности. Она содержалась в этих самых бумагах, которые вы сожгли. Я задам вам вопрос, мадемуазель, но вы не спешите и хорошо подумайте, прежде чем отвечать. Возможно – на мой взгляд, это вполне вероятно и понятно, – вы просмотрели эти бумаги перед тем, как предали их огню. Если это так, вам не будет предъявлено какое-либо обвинение. Напротив, любая информация, которую вы узнали, может сослужить большую службу полиции и помочь ей привлечь преступника к ответственности. Таким образом, мадемуазель, вы можете смело говорить правду. Ознакомились ли вы с содержанием бумаг перед тем, как сожгли их?

– Нет, месье. Я даже не видела их, поскольку сожгла конверт, не распечатывая его.

Несколько мгновений Фурнье пристально смотрел на горничную и, удостоверившись в том, что она говорит правду, отвернулся в сторону с выражением глубокого разочарования на лице.

– Очень жаль, – сказал он. – Вы вели себя достойно, мадемуазель, но тем не менее очень жаль.

– Ничем не могу помочь вам, месье. Мне тоже очень жаль.

Фурнье сел и достал из кармана записную книжку.

– Во время первого допроса, мадемуазель, вы сказали, что не знаете имен клиентов мадам. А теперь рассказываете, что они плакали и молили о милосердии… Следовательно, вам что-то известно о клиентах мадам Жизель?

– Позвольте объяснить, месье. Мадам никогда не упоминала имена и никогда не говорила о делах. Но мне не раз приходилось слышать ее комментарии.

Пуаро подался вперед:

– Вы не могли бы привести пример, мадемуазель?