— Если захочешь последовать моему примеру, дам телефончик, — предложил он. — Да и компанию могу составить.
— Учту, — ответил я. — Наверное, скоро уже созрею. Вот только решимости поднакоплю.
Вид у него был одновременно и смущенный, и горделивый. Очевидно, он думал, что отлично понимает мои чувства, и вспоминал собственную стыдливую нерешительность в аналогичной ситуации. Мне стало не по себе. Как бы я хотел, чтобы его представления о моих нынешних чувствах совпадали с подлинными моими переживаниями…
Целомудрие — разновидность эгоизма, в основе которого лежит все то же физическое желание. Однако путь даже к такому убежищу оказался для меня закрыт — слишком уж неистовы были мои тайные вожделения. В то же время страсть воображаемая, выдуманная — примитивное и чисто абстрактное любопытство к женскому полу — могла дать мне холодную свободу, не нуждавшуюся в морализировании. Любопытство не ведает этики. Возможно, это самая безнравственная из человеческих страстей.
Втайне я занялся смехотворными упражнениями: подолгу смотрел на открытки с голыми женщинами и прислушивался к себе — не проснется ли желание. Естественно, ничего не происходило. Тогда я пробовал натаскивать себя по-другому: начинал предаваться своей «дурной привычке», пытаясь на первом этапе избавиться от своих обычных фантазий, а на следующем вообразить себе женщину в какой-нибудь непристойной позе. Иногда мне казалось, что получается. Но сердце не обманешь — оно чувствовало тщетность этих усилий и безнадежно сжималось.
Наконец я решил — будь что будет — и позвонил своему приятелю. Мы договорились встретиться в ближайшее воскресенье, в пять часов. Была середина января второго послевоенного года.
— Решился наконец? — засмеялся мой друг, когда я изложил свою просьбу.
— Ну и молодец. Обязательно приду. Только смотри не струсь в последний момент.
Его смех еще долго звучал у меня в ушах. Я сумел лишь слабо и вымученно улыбнуться. Но в душе все же теплилась какая-то надежда. Или, вернее сказать, мистическое суеверие. Это было весьма опасное чувство. Чаще всего люди ввязываются в рискованное предприятие, поддаваясь суетному голосу тщеславия. Вот и я пустился в эту авантюру, побуждаемый ложным стыдом: как же, ведь мне двадцать два года, а я — все еще девственник!
Кстати говоря, я отважился на столь решительный шаг как раз в день своего рождения…
Мы встретились в кафе. Обменялись изучающими взглядами. Мой приятель отлично понимал, что в такой ситуации и напрасная серьезность, и веселая развязность одинаково неуместны, а потому молчал и лишь пускал струйки табачного дыма. Потом сделал несколько критических замечаний по поводу поданных нам пирожных. Не дослушав, я сказал:
— Наверное, ты и сам понимаешь, что человек, оказывающий такого рода услугу, становится или другом на всю жизнь, или заклятым врагом.
— Не пугай меня. Сам знаешь, я — не из храбрецов. На роль заклятого врага вряд ли сгожусь.
— Восхищен столь безжалостной оценкой собственной персоны, — ответил я ему в тон.
— Однако приступлю к делу, — с важным и ответственным видом заявил он.
— Для начала нужно как следует дерябнуть. Новичку являться туда трезвым не рекомендуется.
— Нет, пить не буду, — произнес я, чувствуя, как холодеют щеки. — Ни в коем случае. Поддавать для храбрости — это не мой стиль.
Дальше все было так; темный трамвай, такой же темный вагон электрички, незнакомая станция, незнакомая улица, какие-то бараки, женские лица в мерцающем свете лиловых и красных огней. Клиенты молча прогуливались вдоль заведений, мягко и неслышно ступая по размокшей от оттепели грязи.
Я не испытывал и тени вожделения, — лишь смутную тревогу, не позволявшую повернуть обратно. Так капризничающий ребенок требует полдника, хотя ему вовсе не хочется есть.
— Слушай, хватит выбирать. Мне все равно, — сказал я, чувствуя, что еще немного — и побегу прочь от этих с придыханием зовущих женских голосов: «Иди ко мне. Ко мне, красавчик…»
— Нет, в это заведение не стоит. Там девки сомнительные. Сюда хочешь? Господи, ну и рожу ты выбрал. Ладно, здесь хоть по крайней мере сравнительно безопасно.
— Плевать мне на рожу.
— Ну смотри. А я для контраста возьму вон ту, смазливенькую. И чтоб без претензий потом, уговор?
При нашем приближении обе женщины разом, как по команде, встали. Потолок в заведении был низкий, я почти касался его головой. Долговязая баба широко улыбнулась мне, обнажив десны и золотые коронки. Потом, что-то приговаривая на северном диалекте, отвела в маленькую комнатку.
Из чувства долга я обнял проститутку за талию. Хотел было поцеловать, но она захихикала, тряся толстыми плечами:
— Придумал! Помаду сотрешь! Вот как надо-то, гляди.
Проститутка широко раскрыла рот, и меж размалеванных губ и золотых зубов показался толстый, как палка, язык. Я тоже высунул свой. Наши языки соприкоснулись…
Вряд ли вы меня поймете, если я скажу, что иногда бесчувствие бывает мучительней самой острой боли. Но все мое существо содрогнулось от невыносимого физического страдания — и при этом я ровным счетом ничего не ощущал… Моя голова упала на подушку.
