Брайди Дивайн – анахронизм в Лондоне конца XIX века или его неотъемлемый атрибут? С одной стороны, добропорядочность ее вызывает сомнения у поборников викторианской морали (достопочтенная вдова, и вдруг на службе у полиции!). А с другой – кому, как не ей, ориентироваться в густом тумане этого монструозного города: она умеет обращаться с трупами и даже если увидит привидение своими глазами, решительно в него не поверит.Эта книга – путешествие во времени и пространстве, целая вселенная, населенная земноводными людьми, цирковыми уродцами и призраками в татуировках.
Jess Kidd
Things in Jars
Посвящается моей матери
Она бледна, как могильный червь, – поразительное зрелище.
Испуганно смотрит на него с постели. Взгляд белесых глаз полнится подозрением, скачет с незваного гостя на светильник, со светильника на дверь, с двери на незваного гостя. Словно своими замутненными, затянутыми поволокой глазами она пытается постичь, как все это взаимосвязано.
Она слепая?
Нет. Она прекрасно его видит; он знает, что она его видит. Ее глаза следят, как он крадучись приближается к ней.
Она красива.
Не просто красива. Ангел с церковного кладбища, мраморное изваяние: локоны цвета слоновой кости, глаза – как светлый-пресветлый камень. Но они не каменные – блестят, как жемчуг, матовый жемчуг!
Он мог бы коснуться ее: погладить по щеке, тронуть кончик подбородка, намотать на палец белокурые локоны.
Ее губы начинают шевелиться, надуваются, по-разному складываются, словно она силится сделать что-то – силится издать
Не раздумывая, он накрывает ее рот ладонью, которая в сиянии светильника кажется темной на фоне ее бледной кожи. Она хмурится, несмотря на путы, ногами отбивает сердитую дробь. Покрывало сброшено. У нее две ноги,
Потом она затихает и лежит неподвижно, тяжело дыша.
На ощупь она не сравнима ни с чем в природе. Восковая кожа влажная, от дыхания веет холодом – неестественным холодом, будто это живой труп.
И снова тот же запах, теперь более резкий – едкий дух соли открытого океана и чернильных водорослей.
Она буравит его своими жемчужными глазами. Он осязает на ладони прикосновение склизких бугорков ее зубов и быстрые зондирующие толчки мокрого языка.
Мужчине представляется, что его голова раскрывается, как раковина моллюска, ребенок запускает в нее пальцы, постукивает, ощупывает, проникая в его разум. Трогает, дразнит дрожащее нутро. Колышет и взбалтывает, как банку с мелкими рыбешками; шлепает ладошкой, как по поверхности водоема, образовавшегося на каменистом морском берегу во время прилива, всматривается в его глубь. Мизинцем подцепив одно воспоминание, вытаскивает его, затем – второе, третье. Одно за другим дитя выуживает их – его воспоминания. Каждое – слезинка идеальной формы, искрящаяся на ее ладошке.
Дитя переворачивает ладошку и смотрит, как скатываются слезы.
Мужчину охватывает паника. В нем что-то набухает – беспримесное непреодолимое омерзение, внезапное острое, безудержное желание прикончить это существо. Придушить ее, раздолбить ей лицо, свернуть шею, как молодому кролику.
Некий внутренний голос, шепелявый детский голос, насмехается над ним. Разве он не самый безжалостный из негодяев, который мать родную удавит, и глазом не моргнув? Разве он не совершал преступления, ужасные преступления, не раздумывая, без зазрения совести? А сейчас боится даровать величайшую из
Мужчина со страхом смотрит на ребенка, который не сводит с него глаз.
Он ослабляет давление своей руки, что накрывает ее рот, и достает нож.
Пламя в светильнике над дверью покачнулось: входит няня. Колченогая, опрятно одетая, но поганая на язык. Бывшая арестантка, несколько лет отсидевшая в тюрьме, она привыкла обделывать грязные делишки. Ей это даже нравится. У нее за спиной, словно личная охрана, двое мужчин. У обоих лица по самые глаза спрятаны под платками. Странные личности: прижав локти к бокам, они двигаются неслышно, озираются, моргают, а сами прислушиваются. С каждым шагом ожидают, что вот-вот угодят в засаду.
– Не трогай ее, – велит ему няня. – Отойди.
Мужчина поднимает голову, медлит. Ребенок кусает его – быстрый укол неожиданно острых зубов. Ошеломленный, он резко отдергивает руку и видит на коже вереницу проколотых отверстий – крошечных, но глубоких.
Няня проталкивается мимо мужчины к кровати, мельком глянув на его руку.
– Ты об этом пожалеешь, тюльпанчик мой.
С демонстративной основательностью натянув на себя тонкие кольчужные перчатки, она отстегивает стропы, коими девочка привязана к кровати, и начинает туго пеленать ее в кусок прочной ткани: сначала одну руку, затем вторую, крест-накрест стягивает их на груди; ноги – связывает. Ребенок извивается, разинув рот.
