– А что было во время второго антракта?
– Во время второго – переспросил тот, потирая висок. – Позвольте, но это имеет какое-то отношение к смерти брата и Дмитрия Павловича?
– Пока не знаем определенно, но пытаемся выяснить.
– Что ж, постараюсь… Напомните пожалуйста: второй антракт – он после какого действия?
Теперь настал черед сыщиков морщить лоб и тереть виски: статский советник не был на «Гугенотах» лет десять. Сказать, во сколько раз надворный советник реже посещал эту оперу невозможно, потому как в гимназических классах запрещается деление на ноль. Впрочем, как раз он и разрешил этот вопрос, вспомнив лекцию консультанта:
– Если любовный дуэт идет в четвертом, то антракт, получается, после третьего.
– Точно, – подтвердил Васильевский. – Сразу после свадебного кортежа.
Званцев вновь погрузился в размышления – такие глубокие, словно он вспоминал события прошлой жизни, либо, как минимум, не выходил из Мариинки сутками подряд и за последнее время видел десяток этих спектаклей. Они должны были перепутаться в голове, и вычленить какой-то один стоило больших усилий.
– Это пятница, конец третьего акта… Да, припоминаю, – неуверенно начал он. – Его отыграли, мы с Васильевскими распрощались и поехали домой. Потом меня пригласили на вечер… Видите ли, я бы не хотел на этот счет особенно подробно распространяться – я могу подвести людей: там происходит то, что у нас не одобряется.
– Гомосексуализм? – чуть отпрянул Уваров.
– Что? – переспросил Званцев. – Это что такое, не слыхал прежде.
– Ну… – не зная, как сказать аккуратнее и не спугнуть свидетеля, продолжил сыщик. – Это, изволите видеть, не по нашей части – но в Уголовном уложении это то же, что содомия.
Теперь уже свидетелю пришла пора податься назад. Глаза его округлились до вида латунных пуговиц, а из рук едва не вылетел бокал с хересом.
– Что?! – выкрикнул он, но очень быстро погасил звук и совладал с собой, видимо, вспомнив о жене. – На самом деле нет, все гораздо хуже – марксизм.
– А это что такое? – испугался надворный советник. – Если, извиняюсь, оно еще хуже.
Филимонов прекратил этот обещавший быть интересным и познавательным, но совершенно бесцельный диалог. В двух словах он объяснил, что это экономическое учение, которое не в фаворе у властей – и потому не только сторонники, но даже простые любопытствующие вынуждены изучать его нелегально.
– У нас ничего криминального, ничего запрещенного, – зачастил Званцев. В этот раз мы читали «Капитал» – но он полностью легален, его издали еще в начале 70-х годов у нас – с разрешения цензурного комитета…
– Нас не интересуют политические разговоры, мы расследуем убийство. Что было дальше? Как долго вы там были?
– Не уверен, мы, кажется, довольно быстро разошлись.
– Вы вернулись домой?
– Нет, прежде заглянул в ресторан. В опере мы только выпили шампанского, на квартире при обсуждении был только чай… Я зашел в какое-то заведение неподалеку и заказал ужин.
– Вспомните, где это было? Не подумайте, что мы вас в чем-то… – начал Филимонов.
– Я понимаю, вам надо проверить все варианты. Чем меньше их останется, тем больше внимания вы сможете уделить нужным. Но, боюсь, я разочарую вас: на этой квартире я был впервые. Вернее сказать, кружок наш я посещаю регулярно, но тогда мы собрались на новой квартире: прежде мне там бывать не доводилось, а хорошей памятью, как вы заметили, я не отличаюсь.
Сыщики начали терять всякую надежду узнать что-то полезное, но Званцев хлопнул себя по лбу: «У меня же счет остался, в пальто. Принесли его со сдачей – я так не глядя и сунул в карман. Буквально минуту, сейчас принесу».
Он тихо вышел из комнаты – настолько тихо, что даже заставляло подозревать, не собирается ли он подслушивать. Уваров открыл рот, но статский советник прервал первые же произнесенные звуки оглушительным кашлем и одновременно жестом показал: молчи! Тот кивнул и оставшееся вся время все сидели в тишине. Полминуты спустя в зал вернулся Михаил и вручил бумагу и деньги Филимонову:
– Не знаю, право же – поможет ли это хоть чем-то. Тут есть название: «Трактир купца Семенова» – но Семеновых у нас, сами понимаете…
Статский советник развернул счет и с нарастающим удивлением, переходящим в восхищение, начал читать вслух. Он периодически глядел на Михаила – человека среднего роста и телосложения – чтобы убедиться, нет ли тут ошибки: дюжина блинов с икрой и сметаной, еще половина такой же порции, две тарелки сборной солянки, порция антрекота, графин водки, три стакана чая и столько же эклеров. Такого посетителя, пожалуй, запомнит любой половой.
– Давали на чай?
– Да, оставил, помнится, трешку, – пересчитал деньги Званцев. – Шустрый малый попался, грех было не дать.
– А дальше?
– Дальше… Дальше, господа, не помню – уж простите. Должно быть домой отправился: поехал или пошел… Скорее, поехал – все-таки незнакомое место.
