Бил нечленораздельный дождь в разноцветные стекла и напоминал о том, чего он не успел сделать за день.
Нина спала. Лицо ее было желтое, как лицо княгини Саломе. Он был без очков и вдруг увидел это. Он отвел взгляд.
Денег не было. Финик задержал, подарки для шаха застряли в Астрахани, Дадаш-бек поколотил старика на базаре. Дяденька Алексей Федорович, куруры, куруры.
Ему стало ясно: это война.
Никто не понимал этого.
Паскевич воевал с турками, но война шла здесь, без солдат, без пушек, еще более страшная. И он один ее ведет, главнокомандующий и заложник. Поэтому, несмотря на дела, проклятое время тянется. Может быть, один Сашка это почуял.
Недоставало чего-то в комнате. Это лишало его мужества, уверенности.
Недоставало какой-то вещи. Он водил близорукими глазами по комнате.
Было холодно, Нинино платье желтело комком. В комнате недоставало фортепьяна.
Так началась качка на небольшом русском корабле, плавающем по нищей стране.
Капитан бодр, он сидит за картами, как всегда. Не верьте ему, он обесцвечен. Он не желает прислушиваться к себе, и вот это вы принимаете за бодрость.
Раз он застал себя за странным занятием — сидел и бормотал нелепую песенку:
И обнаружил, что терпеть не может Мальцова, почтительного, старательного и даже дельного человека.
Это было одно из тех писем, которые он получал как бы с того света. Ничего особливого в нем не было. Но одна фраза, в нем попавшаяся, привела его в такой гнев, что он задохнулся. Даже не фраза, а слово.
Нессельрод писал по-французски, чтобы по отношению к великобританской миссии не вышло никакой zizanie.[89] И что куруры медлят.
Грибоедов бормотал:
— Zizanie.
Он вскочил бледный, зеленый.
— Zizanie.
Он одним движением сбросил все бумаги на пол. Мальцов вошел в кабинет.
— Что вам нужно? — крикнул Грибоедов. — Я слушаю вас, — сказал он, увидев, что Мальцов побледнел и смотрит на сброшенные бумаги.
— Александр Сергеевич, полковник Макдональд прислал вам письмо, на имя ваше, из Тегерана.
Грибоедов сломал сургуч и бросил искромсанный конверт на пол.
«…Я нагнал его величество на пути его в Ферахан и со всею вежливостью передал слова вашего превосходительства, но его величество грубо приказал мне сесть снова на лошадь и запретил показываться на глаза. В ожидании инструкции вашего превосходительства… Макниль».
Грибоедов расхохотался.
— Ну и садись, садись на свою лошадь.
Мальцов смотрел на него широко раскрытыми глазами.
— Иван Сергеевич, — сказал Грибоедов, и Мальцов вытянулся перед ним, — все подготовить к отъезду. Снестись с Аббасом, пусть дает мехмендаря. Сообщите доктору. Казаков привести в походное состояние. Через два дня мы выступаем в Тейрань.
Мальцов молчал.
— Вы слышите меня, Иван Сергеевич?
— Но, Александр Сергеевич, — забормотал Мальцов, — вспомните ваши слова… Подарки шаху не прибыли… Вы сожалели, что торопились в Тебриз. Но торопиться в Тейрань…
— Я прошу вас распорядиться немедля. И никакой zizanie, пожалуйста.
Исчез Мальцов.
Тейрань.
Когда ночью он открыл, что он полководец без солдат, главнокомандующий без фронта, когда рядом с ним, тут же в комнате, зашевелился этот ни с чем не сообразный, безлюдный театр военный, он стал искать глазами друга и не нашел даже фортепьяна.
Это была скука, та, что в молодости двигала его пером, бросала его от женщины к женщине, заставляла его стравливать людей на снежном поле.
Он отсиживался здесь, и скука была естественна.
Но в эту проклятую ночь скука была другая: она постарела. Вот лежала рядом его жена; он любил ее. Но скука подумала за него, что Цинондалы будут широкой постелью, кашлем, зевотой, сном, а он сам — дяденькой Алексей Федоровичем в отставке или помещиком грузинским, чихирь будет тянуть.
Скука была везде. Государства строились и уставлялись, как комнаты, чтобы заполнить скуку. Войны возникали из-за нее и театральные представления. Люди дрались на дуэлях, сводничали и клеветали, все из-за нее, из-за скуки.
Счета за харчи и списки армянских семейств рябили в глазах, когда он садился за стол.
Когда он смотрел в живые глаза Аббаса и тусклые глаза полковника Макдональда, не было врагов. Были недурные люди, с которыми он столкнулся в пустыне, как старый траппер. А он русский чиновник по необходимости, сосланный сюда и отсиживающийся от холода и снега, а также некоторых служебных неприятностей у нетопленного персиянского камина. Итак, что ему Гекуба? Трижды несчастная Гекуба персиянская и международная Гекуба Нессельродова? «Пожалуйста», — как говорил генерал Сипягин.
Месяц, два — и он вернется в Тифлис. В Петербург не вернется, а от Москвы отложился. Теперь же дело идет о Тейрани.
Тейрань — он вспомнил какую-то улицу, угол улицы, и продавца плодов, сидящего на углу, мечеть, бело-розовую, как тело, дремучие башни, грязных нищих; подумал об Алаяр-хане; о шахе, который может умереть в одночасье, и тогда начнется.
Он был спокоен, и лоб его был в поту.
Тейрань — вот его последний страх. А он никогда не бегал от опасности.
