Он положил трубку в карман, стянул сапоги, посмотрел на товарищей, увидел, что никто не спит, набрал воздуху, выпустил и начал.
Самсон Яковлич был казачий сын. С пятнадцати годов его забрили. В драгунском полку, в Нижегородском служил. Под Ериванью мы дрались — они с левого фланга шли. Нижегородцы. Ну, это тридцать лет назад было, еще Павел Петрович в императорах был. Вы его и не помните. Ну, Александра Павлыча помните? Он на лошади прямо держался. А Павел Петрович — так назад откидывался. Перчаткой как махнет! Он строжее был, царствовал на троне — император! Он взыскивал. Ну, всего не переговорить.
Служба была — пустого времени не было. Все аккурат, волос в волос. Начальство старалось, отличиться они хотели. Там очень сурьезное, скучное начальство было, в Нижегородском полку.
Генерал там был, чудно его звали, я позабыл… Грызенап. Грызенап ему фамилия. Немец, его все знали: Грызенап. Тоже строгий. Притязатель был. А потом был там один поручик, немец тоже, знаменитый человек, — прозвание: Розьёв-птица, или: Пунш.
Ну, и был он птица. Как кукушка: палатки своей не имел. Ей-богу. У знакомых ночевал. Кожаный картуз, бурка, нагайка — вот тебе и вся форма. Пунш, одно слово. Он на конном учении очень отличался, он был жадный на конное ученье.
Тут и манежная езда, тут и на корде без седла, тут и на седле без стремян.
Шереночное ученье.
Через барьер.
Через рвы.
Отдыху от конного ученья не было. Лошади, и те понимали: падали.
Розьёв-птица, он свой штраф выдумал. Кто на ученье осечется, кричит:
— Конь!
Эскадрон на смотру фукнет:
— Кони.
— Как прыгаете, кони? Чего, кони, смотрите? Я вас, кони, под суд.
Всем скучно стало коней слушать. Как что, так — конь. Тогда была тоже война здесь, на Кавказе. С этими, с жителями воевали.
Самсону Яковличу было тогда двадцать пять лет, он уже вахмистр был. Начальник ему прямой был Розьёв-птица, начальствовал, а выше хоть тот же Грызенап. Он был очень сильный, могучий человек. Красавец был — волосы из кольца в кольцо. Казачий сын. Его уже в полку знали:
— Самсон Яковлич, Яковлев-де.
Вот раз остановился эскадрон у речки, а те, здешние, которые тогда воевали, на том берегу. И вот едет от них на переговоры ихний человек, от здешних, с того берегу. Главный ихний силач и стрелок. Если кто, значит, найдется, сразиться с ним пожелает, так нечего людей портить. Он победит — нижегородцам отступать, его — ихние сами уйдут. Теперь бы этого не допустили, теперь все равно всем драться надо, а тогда этот Розьёв-птица, показалось это ему, он шальной был, дал разрешение.
— А ну, говорит, кому, говорит, невесты не жаль?
Тут Самсон Яковлич подумал, помечтал, и потом:
— Дозвольте сразиться за весь эскадрон.
Вот этот уздень слез с коня, а Самсон Яковлич тоже спешился. Вот они схватились. То этот гнет, а то тот. Нет победы.
Вот сели они опять на коней, разъехались, взяли пики, пустили лошадей. Ну, Самсон Яковлич его пикою проткнул насквозь, как шилом, тот уздень и с седла слетел.
Самсон Яковлич был характерик, заговоренный. Его ни пуля, ни пика не брала.
Ихние на том берегу закричали, но здесь они болею частью честные, покричали-покричали и отступили за гору. По условию, была дадена передышка на день. Как сговорились.
Самсон Яковлич стоит, качается, у него кровь на лице, тоже не сладко и ему, но весь эскадрон освободил на день. Он был очень сильный, высокий тогда. Теперь он старик, но, говорят, и теперь шомпола вяжет. А тогда ему было двадцать пять лет.
Он стоит, он качается, он по сторонам смотрит. Смотрит он, где конь. Узденя. У этого узденя был очень хороший конь. А раз Самсон Яковлич победил — ему по закону полагается: оружие и конь.
На оружие-кинжал он не смотрит, он стоит, он качается, он во все стороны смотрит: где конь.
А конь не стоял на месте, он дикой, неученый, он не умеет танцевать. Он убежал.
А Розьёв-птица за ним. Розьёва-птицы нет нигде. Он тоже лошадей любил и все старался достать такую лошадь, чтоб сам Грызенап позавидовал.
Ну, Розьёв через час вернулся, догнал. Сидит уже на этом коне, на узденском, а своего в поводу ведет. А Самсон Яковлич стоит, ждет.
— Спасибо, говорит, вашесокородие, что моего коня догнали.
Розьёв-птица ему говорит:
— Эй, конь, ну куда тебе такой конь, бери моего.
Посмотрел тут Самсон Яковлич на него, рассмехнулся маленько и тихим голосом говорит:
— Отдавай коня, ваше высокоблагородие, не то может случиться, я тебя пикой щекотну, и тогда будет стыд: как уздень ляжешь.
Тот саблей на него.
— Взять, говорит. Ну, не взяли.
Потом два дня прошло, сражались, все было спокойно. В лагерь вернулись, тогда началось.
По-здешнему это Казик-чекмень, красный кафтан.
Поставили кобылу, всех выстроили, вывели Самсона Яковлича, скрутили руки. Розьёв-птица сам распоряжается.
— Эх, — говорит Самсон Яковлич, — кобылка стоялая, вывози меня.
— Эх, — говорит ему Розьёв-птица, — эх, конь, не вывезет тебя кобылка.
Все-таки вывезла кобылка. Он после две недели лежал, потом поднялся. Конь под Розьёвым, под птицей ходит. Ничего.
