Абуль-Касим-хан послан Аббасом-Мирзой в Тифлис для встречи посла и переговоров о пленных и имеет с ними свидания, но хан хвастает, потому что хоть Сипягин и угощает их, но говорит с ними мало.
– Нынче, – говорит узкобородый, – наш кафечи сообщил, что в скором времени прибывает русский полк, который – увы – везет сюда наше золото и свитки Ардебиля, в которых русские даже не могут прочесть ни одной строки.
– А знает ли Гассан-хан, что это за полк? – говорит третий, седой.
– Я слыхал нечто, слыхал, – говорит тучный хан, который ничего не слышал.
– Этот полк, как говорил мне Абуль-Касим, дрался за шах-заде Николая против шах-заде Константина.
Тучный хан ничему не удивляется. Русский престол, так же как персидский, занимает победивший сын. После старого шаха останется триста один сын, и они будут резаться, пока один из них не победит. Таков закон персидского – и вот – и русского престолонаследия.
– Фетх-Али-шах, да светятся его глаза, еще не стар. Это говорит сардар Эриванский.
Фетх-Али-шаху семьдесят лет. Когда он умрет, сардар по дружбе с Аббасом-Мирзой может надеяться на пост губернатора Тебризского.
Как бы ни был мал дворец и как бы он ни был заполнен вещами, он всегда похож на гостиницу, и стены, наскоро обитые гобеленами, голые. В лучшем случае вещи соглашаются, как старые лакеи, пожизненно служить постояльцам, потому что у дворцов не бывает владельцев, а есть постояльцы.
Доктору Аделунгу и Мальцову отвели во дворце комнаты.
Прежде всего доктор поставил на кресла свой ни на что не похожий чемодан, утвердил на резном столе походную чернильницу и в ночном шлафроке сидел теперь и писал свой походный дневник.
Мальцов же двигался по дворцу как выскочка, несмотря на свое благородное происхождение, он не задевал вещей и извинялся перед ними.
Впрочем, он нашел себе дело. Он стал chevalier servant[38]у Елизы.
Графиня Елиза недавно прибыла в Тифлис. У нее были месяца два назад fausses couches[39], и она была бледна и недовольна, скучала. Злые языки утверждали, что в первые же дни генерал Паскевич испугался Елизина тона и бросился из Тифлиса наступать на турок, чуть ли не желая доказать ей, а затем уж и всему миру свои права на звание великого полководца.
Грибоедов знал ее отлично, понимал значение ее густых бровей, тонких усиков на верхней губе, она была своя, грибоедовская.
Он прочно утвердил с ней свои отношения.
Во-первых, племянница маменьки, Настасьи Федоровны, московская кузина, и, значит, разговор о маменьке и дядюшке, Алексее Федоровиче, том самом, который с палкою входил к нему в спальню тащить на визиты. Благонравные разговоры со смешком над старшими, вовсе безобидные, как у взрослых детей. И воспоминание о шалостях, тоже невинных. А о других шалостях не вспоминали.
Затем – жена Ивана Федоровича: почтительный и краткий разговор, со значительными недомолвками.
Наконец еще: благодетельница, и прочая дрянь, но уж очень редко, и только в намеках, слегка.
А что она раза два задержала его руку в своей, с холодным выражением и с открытым пухлым ртом, так на это был Мальцов.
Мальцов занимал ее анекдотами о Наполеоне (по поводу «жизни Наполеоновой» Мальцов тиснул в прошлом году статейку в «Московском вестнике» и гордился ею), фарсами Соболевского и – преуспел.
У Грибоедова было легкое отвращение к родственникам. Елиза же напоминала теперь маменьку. В молодости, давно, московская кузина была хороша, но возобновлять старую комедию он не собирался ни теперь, ни позже.
Итак, Мальцов и Аделунг были благополучны.
Но Сашка начал обнаруживать тревожные черты.
Он говорил мало, отрывисто. Он изменил свое обращение с женским полом, не смотрел на горничных, и они затихали при его появлении. На другой день по приезде он предстал перед Грибоедовым в странном наряде: в его же грузинском чекмене. Именно в этом наряде он медленно прошелся по улице, и рядом, вздыхая, трепеща и вздернув на него голову, шла горничная Елизы. Оба с покупками. Грибоедов притворился, что ничего не видел. Но не забыл.
Он всегда деловито относился к пустякам.
И ночью, прокравшись на службы к Сашке, он унес его сапоги.
Утром он с наслаждением дернул колокольчик. Сашка долго не появлялся.
Наконец он явился, в сапогах.
Грибоедов вздел очки и долго смотрел на его ноги.
Сашка ничего, стоял.
– Александр, – сказал Грибоедов строго, – ты вечно проспишь. Убирайся вон.
Он с отвращением выбросил Сашкины сапоги. У Сашки были две пары.
Теперь, возвратившись, Грибоедов тихонько прошел проверить Сашку.
Больше всего во дворце Грибоедов любил низенький коридор, галерею, соединявшую апартаменты со службами. Коридор был стар, как Ермолов. Изредка по нему шлепали туфли сонных слуг и шуршали белые облачка горничных. В этом неподобающем месте стоял теперь вечером Грибоедов, рискуя напугать прохожего лакея. Он засматривал в дверное окошко, низенькое и до половины занавешенное, в комнату Сашки.
Как притягивала его тайное внимание жизнь людей со стороны!
Сашка сидел на стуле, а кругом уселись повара, лакеи и дымили трубками какие-то черные усатые люди. Поваренок стоял тут же, разинув рот.
Сашка читал.
