– Не старайся, Джаз, – нарушила молчание Дервла. – Ты же не знаешь, попадет эта запись в эфир или нет.
– Но почему бы не попробовать, детка, – отозвался он. – Билли Конноли, когда был еще докером в Глазго, забавлял на берегу чаек.
– Подождите, – возмутилась Лейла. – Что вы все никак не угомонитесь? Мы пытаемся организовать быт.
– Лучше поступим так: не будем трепыхаться, и со временем все устроится, – предложил Хэмиш. – Все когда-нибудь приходит в норму.
– Еще как приходит! – возмутилась Дервла. – Благодаря таким, как Лейла и я. – Ее мягкий, поэтичный голос потерял толику мягкости и поэтичности. – А потом такие, как ты, заявляют: я же говорил, что все устроится. Но дело в том, что ты сам и пальцем не пошевелишь.
– Как хотите, – буркнул Хэмиш и вернулся к книге. – Если надо, делайте расписание и включайте меня.
– Заметили, сэр? – Хупер нажал на «паузу». – Хэмиш снова пошел на попятную. Не желает лезть на рожон. В кандидаты на вылет тихие, как правило, не попадают.
– Как же так? – смутился Колридж. – Ведь это он заявил в исповедальне, что не уйдет из дома, пока с кем-нибудь не переспит.
– Он самый – наш милый доктор.
– Но разве подобного утверждения мало, чтобы выделиться?
– Здесь иное, – вздохнул сержант. – Исповедальня – игра на публику. Хэмишу нужна перчинка. Если остальные объявят его кандидатом на вылет, зрители могут воспротивиться, захотят посмотреть обещанный секс.
– Но заявление Хэмиша – веская причина, чтобы выставить этого типа вон!
– Отнюдь не для большинства, сэр.
Все пожали плечами. Это означало, что победа в тот день осталась за Лейлой и Дервлой. В доме не было ни карандаша, ни бумаги, и Джаз, опираясь на свой опыт ученика повара, предложил сложить расписание из спагетти.
– Они прекрасно липнут к стенам, – объяснил он. – Спагетти так и проверяют: если пристают, значит, блюдо готово.
– Что за чушь! – возмутился Газза. – Развесить обед на стене!
– Да не весь, дурень. Всего несколько штук.
– Ну, валяй.
«Джаз ловко расправляется с макаронами и лепит их на стену», – сообщил Энди.
– Потряс! – восхитился повар своей работой. – Теперь изобразим всех нас крупинками риса – крахмал удержит их на стене.
– Супер! – закричала Мун. – Пусть каждый отметит свои зернышки. Так делают индийские умельцы, которые режут из рисинок скульптуры. Очень мелкие детали – я видела по «Дискавери». Философская штука. Но чертовски трудно разглядеть.
– И чертовски глупая, – вставил Газза.
– А вот и нет. Вдумайся, сколько в этом духовности. Представь: в чаще падает дерево. Никто этого не слышит. Так и тут: рисинки украшают не для нас с тобой, а для Бога.
– Ты меня не убедила.
– Это потому, что ты к вечеру тупеешь. Сам ты, Гарри, думаешь, что как бы умный, а в действительности – ужасно дремучий.
Все стали обсуждать, как обозначить рисинки, и в это время из угла подал голос Воггл:
– Люди, подождите, я еще не сказал. Этот домашний фашизм только сеет среди нас распрю. Единственный приемлемый и разумный способ организовать гигиенический контроль – положиться на обоняние.
«Арестанты» повернулись к Вогглу.
– Обоняние мне подсказывает, что ты окончательно протух, – съязвил Джаз.
– Подождите, подождите, – решила сгладить ситуацию Лейла. – Воггл, ты же не считаешь, что любая организация труда – это фашизм.
– Считаю.
Наступила долгая пауза. Девять «арестантов», заключенных в одном пространстве с существом из черной клоаки тоннеля, обдумывали его ответ. Каждый понимал, что им придется жить с человеком, который не видит разницы между мытьем посуды и оккупацией Польши.
Воггл воспользовался их растерянностью и с напором продолжал:
– Всякая структура характеризуется саморазложением.
– Ты о чем, парень? – пришел в себя Джаз. – Городишь какую-то муть.
– Централизованное планирование и ограничение рабочей инициативы ни к чему хорошему не ведут. Вспомните Советский Союз. Вспомните лондонскую подземку.
– Послушай, Воггл, – чувствовалось, что Лейла начала заводиться. – Нас здесь десять человек. Я хочу только одного: чтобы дом оставался чистым, а для этого нам надо по очереди о нем заботиться.
– Очень похоже, что я тебя возненавижу, – выразил всеобщее мнение Джаз.
– Если взять мироздание в целом, где властвуют положительная и отрицательная энергия созидания, ненависть – это всего лишь оборотная сторона любви, – отозвался Воггл. – Каждому сезону – свое время. С этой точки зрения ты меня любишь.
– Ничего подобного!
– Любишь!
– Ничего подобного!
– Любишь!
Переубедить Воггла было невозможно.
