Она знала, что он силится вновь изобразить из себя милягу-парня, которым она против своей воли увлеклась в палате общин. Вообразил, очевидно, что испытанная смесь сожаления и раскаяния заставит ее, невзирая на горящую кожу головы, синяки на ребрах и направленный ей в лицо пистолет, простить и смягчиться. Но Робин молчала. Его еле заметная просительная улыбка исчезла, и он резко сказал:
– Мне надо знать, сколько известно легавым. От того, что накопали на меня они сами, я еще смогу отвертеться, но тогда тебя, к сожалению, – он слегка приподнял пистолет, направив его в середину лба Робин (а ей лезли в голову ветеринары и один меткий выстрел, который мог бы избавить от мучений ту лошадь в лощине), – придется убрать. Как только стемнеет, я заглушу выстрел подушкой и скину твой труп за борт. Но если ты выболтала фараонам все, что разнюхала, тогда я покончу с собой прямо здесь, потому как в тюрьму возвращаться не собираюсь. Так что рассказать мне все начистоту – в твоих интересах, согласна? С этой баржи сойдет на берег только один из нас.
Робин ничего не сказала, и он в ярости рявкнул:
– Отвечай!
– Да, – кивнула она. – Согласна.
– Итак, – он взял ровный тон, – ты действительно была в Скотленд-Ярде?
– Да.
– Кинвара там?
– Да.
– Под арестом?
– Думаю, да. Она находилась в допросной со своим адвокатом.
– На каком основании ее взяли?
– Полиция считает, что вы с ней крутили роман. Что все это на твоей совести.
– Что значит «все это»?
– Шантаж, – ответила Робин, – и убийство.
Он сильнее прижал ей ко лбу пистолет. Робин чувствовала, как в кожу вдавливается маленькое холодное кольцо.
– Полный бред. Как мы могли крутить роман? Она меня ненавидела. Мы с ней даже не оставались наедине.
– На самом деле оставались, – сказала Робин. – Сразу после твоего освобождения отец пригласил тебя к ним в дом. А сам в ту ночь задержался в Лондоне. Вот тогда-то вы с ней и остались наедине. Мы считаем, в тот раз все и началось.
– Доказательства?
– Никаких, – сказала Робин, – но ты, как мне думается, при желании мог бы соблазнить любую…
– Не льсти, это не твое. Говоришь, «мы считаем, в тот раз все и началось»? И это все, что у тебя есть?
– Нет. Были и другие признаки.
– Рассказывай, что за признаки. Во всех подробностях.
– Под дулом пистолета затруднительно вспоминать подробности, – безучастно проговорила Робин.
Рафаэль отвел ствол, по-прежнему целясь ей в лицо.
– Давай выкладывай. Не тяни.
У Робин возникло желание поскорее унестись в блаженное небытие. Руки свело, мышцы размягчились, как воск. На лбу горел третий глаз – кружок белого огня. Рафаэль не включал свет: они смотрели друг на друга в сгущающейся мгле, и его лицо обещало быть последним, что она увидит перед выстрелом.
Она вдруг вспомнила полицейскую машину, промчавшуюся через Бломфилд-роуд, и подумала, что ее водитель, скорее всего, ездил кругами, что полиция, зная, в какой район заманил ее Рафаэль, отправила сотрудников на поиски. Присланный Рафаэлем адрес приводил на берег канала, и ориентиром служили черные ворота. Догадается ли Страйк, что Рафаэль вооружен?
Робин набрала побольше воздуха.
– Летом Кинвара сломалась в офисе у Делии Уинн: выложила, как некто якобы ей сказал, что никогда ее не любил, а просто использовал в своей игре.
– Делия предположила, что речь шла о твоем отце, но мы ее расспросили со всем вниманием: она так и не припомнила, чтобы Кинвара называла его имя. Мы полагаем, что ты соблазнил Кинвару в отместку своему отцу, растянул эти отношения на пару месяцев – и с концами.
– Домыслы, – рявкнул Рафаэль, – все бред собачий! Что еще?
– Почему Кинвара уехала в город именно в тот день, когда, по всей вероятности, ветеринар должен был умертвить ее любимую лошадь?
– Может, не могла видеть, как застрелят ее кобылку. Может быть, не верила, что кобылка совсем плоха.
– А может, – сказала Робин, – у нее просто были подозрения насчет того, чем вы с Франческой занимаетесь в галерее Драммонда.
– Не докажешь. Еще что?
– По возвращении в Оксфордшир у нее случился нервный срыв. Она набросилась на твоего отца – и угодила в психиатрическую лечебницу.
– Она горевала о своем мертворожденном ребенке, была чрезмерно привязана к лошадям и в целом подавлена, – единым духом выпалил Рафаэль. – Иззи и Физзи будут драться за право свидетельствовать о ее неуравновешенности. Дальше?
