Практически изгнанный из дома, Дэн, уезжая из Янгстауна, пришел к мысли, что больше никогда не будет давать волю гневу. Он понял, что, стоит ему только сойти с тормозов, и жизнь его снова покатится кувырком. Тогда, в автобусе, Дэн решил начать все заново, делать все обдуманно и хладнокровно и никогда не давать волю эмоциям.
«Еще не было случая, чтобы гнев приносил мне пользу, – мрачно вспоминал Дэн, сидя у иллюминатора. – Скорее наоборот, чем сильнее я злюсь, тем больше теряю. – Поэтому сейчас от меня требуется прежде всего выдержка и спокойствие, – повторял он, наблюдая, как самолет выходит из облаков и приближается к земле. – Дави в зародыше любые эмоции, – приказывал он себе. – Не позволяй им захлестывать тебя. Проблемы решаются только с холодной головой». Дэн, словно заклинания, повторял избитые истины, но неутихающая боль в груди говорила ему, что, несмотря на желание сохранить спокойствие, сделать это очень нелегко.
Он вытащил из кармана ингалятор и впрыснул в рот струю эпинефрина. «Давай посмотрим на все здраво. Будем работать по методу археологов. Они складывают общую картину из фрагментов, обрывков и деталей, изучают ее и постепенно начинают понимать, что случилось и почему. Точно так же будем действовать и мы», – убеждал себя Дэн, соглашался, но не знал только, с чего начать и как.
Но Дэн не был невозмутимым и уравновешенным ученым, подходящим к решению задачи, как к игре. Он был лицом заинтересованным и, следовательно, не мог решать вставшие перед ним задачи легко и непринужденно. Как он мог оставаться спокойным после всего того, что на него свалилось за несколько дней? Более того, в груди Дэна кипела такая злоба, какой хватило бы на двух волкодавов. Во-первых, Дэн ненавидел Джэйса за то, что он превратил их совместную разработку в смертельную ловушку. Не меньше он ненавидел и Манкрифа, который сделал его лакеем Джэйса. Как ни странно, аналогичное чувство вызывал и доктор Эпплтон, добавивший ему проблем, а их у Дэна и так хватало. Злился он и на Дороти, отвергнувшую его. И в довершение всего злобу вызывал и тот неизвестный, кто под видом игр подсовывал Анжеле развращающие программы. Вызывала негодование и сама Сьюзен, когда говорила, что с помощью якобы безобидных игр Анжелу превращают в проститутку.
«Сьюзен абсолютно права, – признавал Дэн. – Манкриф или Джэйс, кто-то из них, охотится за Анжелой. И Вики все знает и покрывает их». Эта мысль вызывала наибольшую ярость. Он боролся с ней, давил, пытался загнать в самую глубь сознания, чтобы она не мешала действовать. «Не петушись, иначе выдашь себя, и они затаятся. Раздели задачу. Сначала выясни, для чего это делается, а потом уже узнаешь, кто это делает».
Пытаясь унять злость на всех вокруг, Дэн не выпускал из виду и себя самого. Его собственное поведение вызывало в нем не только раздражение, но и неприязнь. Он понял, что сам, своими руками сделал из себя игрушку, а потом отдал другим на развлечение и своих детей. Дэн бросил к ногам подонков все, что имел, всю свою жизнь и ничего не хотел замечать.
«Суки, – прохрипел он, пролетая над Флоридой. – Подлые суки. Они не знают жалости. Ради своих гадких прихотей они готовы втоптать в грязь меня, растлить моих детей. Нет, скоты, я до каждого из вас доберусь».
«И что ты сделаешь? – тут же начал нашептывать Дэну гаденький голосок. – Уж не собираешься ли ты разыгрывать из себя благородного мстителя? Давай. Тогда для начала купи пистолет и пристрели Кайла Манкрифа, он стоит того. А что дальше? Нет, парень, спустись-ка ты на землю и посмотри на вещи трезво, без эмоций. И вот тогда-то ты и найдешь способ».
Так, в битве с самим собой, терзаемый ненавистью и разрабатывая план мести, Дэн провел весь полет от Дэйтона до Орландо. К тому времени, когда самолет коснулся взлетно-посадочной полосы, Дэн довел себя до состояния, близкого к бешенству. С обезумевшими от ярости глазами он вылетел из самолета, под удивленные взгляды летчиков сбежал по шаткой лестнице и, ни слова не говоря, быстрым шагом направился к автостоянке. Автоматическими движениями он открыл дверцу «хонды», опустил все стекла и завел двигатель. Развернувшись с такой лихостью, что ему позавидовал бы любой рокер, Дэн вылетел с автостоянки и помчался к дому. Попадись ему сейчас президентский кортеж, он бы его и не заметил. Очнулся он только у самого дома, когда увидел, что у подъезда его ждет вся семья: улыбающаяся Сьюзен с Филипом на руках, а рядом с ней – Анжела. Если бы кто-нибудь спросил Дэна, по каким улицам он ехал от аэропорта до дома, он вряд ли бы их назвал.
Сьюзен нежно поцеловала Дэна.
– Я очень сожалею, что Ральф умер, – тихо сказала она.
Он взял на руки Филипа и чмокнул малыша в щеку.
– Ну а ты как поживала? – спросил Дэн Анжелу.
– Отли-и-ично! – радостно ответила дочь.
Держа вырывающегося Филипа, Дэн потрепал волосы дочери.
– Скучала?
Анжела улыбнулась. Дэн ласково смотрел на скобки, на светящиеся радостью глаза и угловатую фигурку дочери.
– Конечно, скучала, – неловко, словно стесняясь, ответила Анжела.