– …и уговорить руководство, чтобы оно устанавливало такое устройство на каждый корабль для исследовательской работы. Проект не отвергли открыто, но положили под сукно. Меня упекли в эту дыру. Ну да ладно, разрешили работать – и то хорошо. Очень скоро я подготовлю такие убедительные доказательства своей правоты, что они просто не смогут ничего возразить. Я покажу им, что происходит с обществами, которые пытаются предать забвению собственную историю. Такие общества впадают в коллективное безумие. У руководства хватит здравого смысла, чтобы выслушать меня до конца, и, возможно, мне удастся протолкнуть свой проект. – Он посмотрел на небо сквозь прозрачную стенку блистера. Очертания созвездий с одной стороны становились все более размытыми – крейсер старался нащупать вход в пористый космос. – Ну что же, пора нам возвращаться.
– Где тебя найти, когда мы вернемся? Нас ведь всех переведут.
– А зачем тебе это?
– Я хочу знать еще больше.
Он улыбнулся:
– Это не единственная причина.
– В причинах я как-нибудь сама разберусь, – отрезала она сердито.
– Мы с тобой какие-то заторможенные, – сказал он.
Пруфракс посмотрела на него пристально, возмущенная и озадаченная одновременно.
– Я хотел сказать, – продолжал Клево, – что мы оба – ястребы. Товарищи по оружию. Для ястребов спариться так же просто, как вот это. – Он прищелкнул пальцами. – А мы с тобой все время ходим вокруг да около.
Пруфракс придала своему лицу непроницаемое выражение.
– Разве у тебя нет восприимчивости по отношению ко мне? – спросил он насмешливым тоном.
– Ты настолько выше меня по рангу…
– И все-таки?
– Я чувствую к тебе что-то особое, – произнесла она, уже гораздо мягче.
– Понимаю, – прошептал он едва слышно.
Вдалеке от них взвыл сигнал тревоги.
– По-другому не было никогда.
– Что ты имеешь в виду?
– Устройство жизни не могло быть другим до меня.
– Не говори глупостей. Все это здесь.
– Если мандат сделал Клево, то он туда это и поместил. Значит, все это неправда.
– А почему ты так расстроена?
– А с чего мне радоваться, если все, во что я верю… всего лишь миф.
– Думаю, я никогда не ощущала особой разницы между мифом и реальностью, потому что режим открытых глаз не был для меня полноценной реальностью. Это не реальность, в том числе и ты сама… Это… все это происходит в режиме закрытых глаз. Так что тебя так расстроило? Ты и я… мы даже не люди в полном смысле этого слова. Я вижу тебя насквозь. Ты жаждешь Удара, сражения и больше почти ничего. А я вообще тень, даже по сравнению с тобой. А она настоящая. Она его любит. Она жертва в меньшей степени, чем кто-либо из нас. А потому что-то должно измениться.
– Если только в худшую сторону.
– Если мандат – это ложь, то и меня не существует. Ты отказываешься воспринимать все, что в тебя вводят, а у меня нет другого выхода, и иначе я буду даже не тенью, а чем-то еще менее реальным.
– Я не отказываюсь воспринимать. Просто все это нелегко усваивается.
– Ведь ты сама все это начала. Ты подкинула мысль насчет любви.
– Нет, ты!
– Ты знаешь, что такое любовь?
– Восприимчивость.
В первый раз они занимались любовью в оружейном блистере. Такой поворот событий не стал для них неожиданностью, они сближались настолько осторожно, что со стороны это показалось бы смешным. Пруфракс становилась все более восприимчивой, а он постепенно избавлялся от своей сдержанности и настороженности. Все произошло стремительно, неистово и было совершенно непохоже на тот помпезный балет, каким так гордились ястребы. Никакого притворства, все просто и безыскусно. Полная зависимость друг от друга. Но те физические удовольствия, которыми они одаривали друг друга, были ничто по сравнению с чувствами, всколыхнувшимися внутри них.
– Что-то у нас не слишком хорошо, – сказала Пруфракс.
Клево пожал плечами:
– Это потому что мы стесняемся.
– Стесняемся?
Он объяснил ей. В прошлом, в некоторые периоды прошлого – потому что такие явления многократно возникали и сходили на нет, – любовные игры были чем-то большим, чем физическое взаимодействие, даже большим, чем просто выражение товарищеских чувств. Они закрепляли некие устойчивые узы между людьми.
Пруфракс с трудом поверила в то, что услышала. Как и многое другое, о чем она узнала от него, подобная разновидность любви казалось ей странной, даже нелепой. А что, если один из ястребов погибнет, а другой будет продолжать любить? Сможет ли он после этого сражаться? Но с другой стороны, все это звучало захватывающе. Стыдливость – это страх раскрыться перед другим человеком. Ты становишься нерешительным, ты чувствуешь смятение из-за того, что этот человек становится для тебя кем-то очень важным. Если когда-то действительно существовали подобные эмоции, совершенно чуждые нынешним людям, значит. Клево прав и от прошлого их общество отделяет гигантская пропасть. А то, что она сейчас испытывает эти же самые чувства, демонстрировало, что по природе своей она не так уж далека от своих предшественников, как ей хотелось бы.
