Что в вас тает или бьется сильнее, когда вам впервые улыбается младенец? А когда вы получаете знак внимания от юноши, который вам нравится? А когда грубоватый подросток вдруг обнимает вас и шепчет: «Я тебя люблю»? Ведь сердце, а не голова!
Чувствуя себя переполненными любовью, слыша похвалы или пораженные великодушным отношением к нам, мы прижимаем руку к сердцу. Сердце замирает от радости! И наоборот, если нас обижают — то именно сердце начинает ныть, тосковать и болеть.
Я могу вас порадовать — разбитое сердце можно исцелить. Мы можем научиться заботиться об этой самой ценной и чувствительной части нашей личности, питать и защищать ее.
Помните Линду, о которой я рассказывал в предыдущей главе? Она смогла излечиться от фибромиалгии, похудеть и избавиться от оков стыда и депрессии. Она начала с того, что признала, сказала самой себе: я способна изменить мышление, которое ввергло меня в депрессию и физические недуги. Линда научилась слушать и слышать свое сердце. Она смогла вытащить на поверхность тяжелые чувства, которые так долго подавляла. А еще Линда обрела надежду — она уверилась в том, что в каждом человеческом сердце всегда есть место для любви, осознания собственной ценности и достоинства, радости и мира. То, что произошло с ней — с ее сердцем и всем ее существом — может произойти и с вами.
Самая большая надежда для всех, кто мучим виной и стыдом — в крестной смерти Христа. Иисус умер, чтобы дать нам возможность избавиться от феха. Его кровь способна смыть с нас грязь вины и стыда. Я предлагаю вам принять Его дар — щедрый, милостивый, безвозмездный дар искупления и прощения. Освободитесь от смертельных эмоций. И, если уж нас прощает Сам Господь, простите себя и идите вперед!
Марк перенес инфаркт, после которого ему сделали аорто–коронарное шунтирование (хирургическая операция по восстановлению кровотока сердца ниже места сужения пораженного сосуда). Ко мне он пришел за программой физических упражнений и питания. Он вовсе не собирался делиться со мной историей своей жизни. В разговоре я упомянул, что последнее время углубился в изучение закономерностей, которые существуют между душевным и физическим состоянием человека. Когда я сказал, что к тяжелым недугам часто ведут разрушительные, смертельные эмоции, Марк заинтересовался.
— Что вы называете смертельными эмоциями? — спросил он меня.
— Например, страх, — начал я.
— Вы что, читаете мои мысли? — спросил он с изумлением.
— Нет, — заверил я. — А что такое?
— Просто я убежден, что именно страх довел меня до сердечного приступа, после чего и понадобилось шунтирование.
И Марк поведал мне свою историю. В детстве его всегда звали «зайчишкой–трусишкой» — не только одноклассники, но и отец, и дедушка, и дядя, да и другие взрослые. Маленьким Марк часто оставался один. Он рос в семье священника, и отцу с матерью часто приходилось уезжать к прихожанам, даже по ночам. Марк был старшим ребенком, и родители оставляли его за хозяина. На него ложилась вся ответственность. Марк всегда страшно боялся, как бы в их отсутствие чего не случилось, или, что еще хуже, как бы чего не случилось с родителями. Его постоянно мучил вопрос: «А вдруг они не вернутся?»
Родители Марка служили в церковной общине с очень жесткими взглядами. Марка воспитывали в убеждении, что он ужасный грешник. Он всегда знал, что постоянно совершает неосознанные грехи. Он рос в страхе, что его постигнет возмездие за эти грехи, хотя он и не знал толком, в чем они состоят. Жизнь Марка протекала под бременем неисповеданного, то есть – непрощенного, неотпущенного греха. Ему страшно было вообразить, что Бог сделает с ним, таким ужасным грешником.
— В довершение всего, — продолжал рассказывать Марк, — мои родные — дед, отец и два дяди — были заядлыми рыболовами и охотниками. Они не мыслили себя без трудностей полевой жизни. Отец всегда таскал меня с собой. А меня совсем не привлекал ночлег в палатке, разбитой в диких местах, — вокруг слышались незнакомые звуки, бродили звери, которых я страшно боялся. Тогда–то и появилось мое прозвище.
— А почему случился инфаркт? — спросил я.
— В ту ночь я услышал тяжелые шаги на веранде, куда выходила дверь нашей спальни. Спал я крепко, но от этих звуков подскочил как ужаленный — кто–то в тяжелых ботинках крался по веранде. Думаете, я побежал и прогнал незваного гостя — взломщика, как я подумал? Нет, я не смог. Меня парализовал страх. Обливаясь холодным потом, я лежал, пригвожденный к кровати. Чем больше я старался пошевелиться, тем меньше у меня получалось. Меня мучили мысли о том, что будет, если я встану. Сердце колотилось как бешеное, грудь начало ломить от боли. Должно быть, я все–таки позвал жену, потому что она вскочила и вызвала «скорую». Я не успел остановить ее, чему сейчас очень рад.
Марк тихо вздохнул:
— Пожалуйста, не говорите ей то, что я вам только что рассказал. Я ей и словом не обмолвился об этих шагах на террасе. Мне не хочется ее тревожить.
