Услышав, что его машина отъехала, я села за пианино и начала изливать свои чувства в резких, нестройных аккордах. Да, мне надо больше заниматься музыкой, чтобы мои голосовые связки не потеряли гибкости, мне надо перестать высовываться, мне надо всем нравиться. Но ради самоуважения я должна «раскрутить» это дело с поджогом.
Я встала из-за фортепиано, подошла к столу и нацарапала Робину еще одну записку:
Только когда я отослала письмо и успокоилась, мне пришло в голову: а для чего же, собственно, приходил Бобби Мэллори? Замолвить словечко за Майкла или предупредить, чтобы я держалась подальше от сгоревшей гостиницы?
Визит Бобби оставил у меня такое неприятное ощущение, что захотелось сразу же позвонить Айлин и сказать, что я не приду к ним на юбилей. Но Бобби прав в одном – нельзя рубить сук, на котором сидишь, только ради того, чтобы потешить свое самолюбие.
Я позвонила кое-кому из друзей, чтобы узнать, не хочет ли кто-нибудь сходить в кино, но никого нё было дома. Оставила сообщения на различных автоответчиках и потопала на кухню жарить яичницу. Вообще-то одиночество в субботний вечер никогда не вызывает у меня никаких отрицательных эмоций, но сегодня – наверное, визит Бобби плохо на меня подействовал – я задумалась: неужели меня ждет одинокая старость и ничего больше?
Я включила телевизор и стала задумчиво «перебирать» каналы. Если вы думаете, что в субботу показывают что-нибудь интересное для домоседов, то вы сильно ошибаетесь; они там, наверное, думают, что в субботние вечера вся Америка ездит куда-нибудь на танцы. Услышав телефонный звонок, я с удовольствием выключила телевизор: может, кто-то из друзей откликнулся на мое обращение.
В трубке раздался хриплый голос Роз Фуэнтес. Она сразу же накинулась на меня, даже не сочла нужным поздороваться:
– Послушай, Варшавски, что ты со мной делаешь?! Что тебе от меня нужно? – Теперь ее голос приобрел обычный грудной тембр, вибрация в телефонной трубке отдалась звоном в моих ушах.
– А что я с тобой делаю, Роз? Почему ты на меня нападаешь?
Послышался короткий смешок, но веселья в нем было мало.
– Мне звонила Вельма. Говорит, ты пыталась что-то у нее выведать, какую-то грязь обо мне. Она поставила тебя на место, но решила, что я должна об этом знать. Что ты хочешь откопать, Варшавски?
Я ухмыльнулась.
– Послушай, Роз, Вельма уже поставила меня на место. Так что расслабься.
– Вик, я должна знать. – Она говорила мягко, проникновенно – не голос, а Чикагский симфонический струнный оркестр. – Для меня и моего народа эта кампания значит слишком много. Я тебе уже об этом говорила. И я не могу позволить, чтобы кто-то затаился и выжидал, когда я оступлюсь.
Нет, сегодня был достаточно тяжелый день, больше я уже была не способна сдерживаться.
– Послушай, Роз, меня совершенно не волнует, с кем ты там спишь, чтобы получить свой счастливый билет, с Бутсом или со всем окружным советом. Мне не дает покоя другой вопрос: чего ты боишься? Не собираешься ли ты повесить на меня что-то такое, о чем я потом горько пожалею? У меня очень тонкая кожа, Роз, я плохо переношу, когда из меня делают мартышку.
– Я обратилась к тебе из уважения к нашей старой дружбе, – возмущенно сказала она. – А ты обращаешь наши добрые отношения во зло. Вельма права – не следует идти со своими заботами к белой женщине.
– А к белому мужчине? – не удержалась я. – Ну, конечно, Бутса можно взять в союзники, а меня – нет. Ладно, Роз, спасай испаноязычное население Чикаго, а меня оставь в покое. Договорились?
На этой высокой ноте мы и закончили разговор.
Повесив трубку, я готова была тут же набрать номер Вельмы и выяснить у самого источника, почему нельзя доверять белой женщине, а именно мне, но такие разговоры никогда не бывают конструктивными.
В воскресенье утром последовало еще одно указание на то, что в котле Фуэнтес – Мигер что-то закипает. Мне позвонила Марисса и пригласила зайти вечерком на огонек. Соберутся люди, с которыми она давно не виделась, – так она это представила. Я рассыпалась в восклицаниях по поводу того, что она меня еще помнит и как я жду сегодняшнего вечера, и вообще наговорила всякой ерунды. Впрочем, Марисса на это не клюнула.
В пять часов я отправилась в ее городской дом в Линкольн-парке. Марисса жила в трехэтажном кирпичном доме, где каждый кирпичик и каждая доска были специально подобраны и обработаны. Она занимала два верхних этажа, а нижний сдавала.
