– Если б кто-нибудь сказал мне три месяца назад, что так может случиться, я восприняла бы это как неуместную шутку. Совершенный абсурд, – заявила она.
– И вы, конечно, должны знать Гизелу, – быстро вставила сиделка. – Какая же она была? Вам она нравилась?
Баронесса Олленхайм на минуту задумалась.
– Вряд ли я действительно хорошо знала ее, – сказала она наконец. – Гизела не относится к числу женщин, которых можно хорошо узнать.
– Не понимаю вас… – в отчаянии отозвалась Эстер.
Дагмара нахмурилась.
– У Гизелы были поклонники, люди, которые очень любили ее общество, но близких друзей у нее как будто не имелось. Если кто-нибудь нравился Фридриху, то и ей тоже нравился этот человек, а если не нравился, он почти переставал для нее существовать.
– Но вы-то Фридриху нравились! – с отчаянной смелостью заявила медичка, в глубине души надеясь, что она не ошиблась.
– О да! – согласилась ее собеседница. – Мне даже кажется, что мы в каком-то смысле слова даже были друзьями – по крайней мере, больше, чем просто знакомыми, – прежде чем появилась Гизела. Однако она могла заставить кронпринца смеяться, даже когда его утомляли или наскучивали ему или он уставал от своих обязанностей. А мне никогда этого не удавалось. Я встречалась с ним на длинных банкетах, когда политики произносят свои бесконечные речи, и помню, как взгляд у него становился стеклянным: он только притворялся, что слушает…
Дагмара улыбнулась этому воспоминанию, сразу забыв о Роберте, сидящем в саду, и о легком ветерке, колышущем занавески.
– Но она в такую минуту наклонялась к нему и что-то шептала, – продолжала рассказчица, – и тогда взгляд у него прояснялся, и все снова обретало смысл. Казалось, одним словом она могла пробудить его сознание – да что там словом, было достаточно одного ее взгляда, который вселял в него радость и способность смеяться! Она верила в него. Она замечала в нем все хорошее. И она так его любила!
Баронесса устремила взгляд вдаль. Лицо у нее смягчилось при воспоминании о Фридрихе; возможно, она немного завидовала такой близости сердец и умов.
– И он, конечно, должен был ее очень любить, – поспешила вставить Эстер, пытаясь представить себе такую любовь.
Сама она всегда была на грани непонимания и даже настоящей ссоры с теми, кем в особенности дорожила. Наверное, это какой-то недостаток характера? Или ее всегда тянет не к тем, к кому следует? В Монке, например, все время присутствовало что-то непонятное, отчего она так часто ощущала себя ненужной ему. Эта темная преграда казалась ей непреодолимой. Однако были моменты, когда женщина была уверена, как ни в чем другом на свете, что он ни за что не обидит ее, чего бы ему это ни стоило.
– Абсолютно и безоглядно, – задумчиво и грустно ответила Дагмара, прервав ее размышления. – Он ее обожал. Всегда можно было определить, в каком конце зала находилась Гизела, потому что он поминутно взглядывал в том направлении, даже если разговаривал с кем-нибудь еще. И он так гордился ею, благородством ее манер, остроумием, тем, как она себя вела, ее изяществом и манерой одеваться… И ожидал от всех остальных такого же к ней отношения. Он был счастлив, если Гизела нравилась людям, и не мог их понять, если было иначе.
– А многим она не нравилась? – спросила Эстер. – Почему герцогиня-мать так сильно ее ненавидела? И, по-видимому, графиня фон Рюстов тоже?
– Я ничего не знаю о причинах этого, за исключением того, разумеется, что герцогиня очень желала брака Фридриха с Бригиттой фон Арльсбах, а Гизела поощряла его в желании закусить удила. – Дагмара чему-то улыбнулась, припоминая. – Принц привык поступать так, как ему велели. А монарший протокол довольно строг. Всегда находился какой-то советник, чтобы напоминать ему об этикете и приличествующем поведении, о том, с кем он должен говорить и проводить время, кому надо сказать нечто приятное, а кем пренебречь, как нельзя себя вести… Гизела же над всем этим просто смеялась и говорила, что он должен жить в свое удовольствие. Он – кронпринц и может поступать, как ему заблагорассудится. – Дагмара пожала плечами. – Конечно, так не следовало поступать. Чем выше положение, тем строже надо соблюдать все требования долга. Но она не принадлежала даже к аристократии, не говоря уже о королевском роде, и не понимала, к чему обязывает долг. Наверное, именно это в значительной мере влекло к ней Фридриха. Гизела предлагала ему некую свободу действий, которой он никогда не знал. Она насмехалась над церемониалом, который управлял его жизнью, была остроумной и вызывающей… Мастерица подмечать смешное в людях и смеяться! – Баронесса глубоко вздохнула – и внезапно фыркнула. – Ульрика же во всем этом видела только безответственность, эгоизм и в конечном счете угрозу трону.
– Но, может быть, с течением времени, выйдя за Фридриха замуж, Гизела переменила бы поведение? Я имею в виду, если б герцогиня согласилась на их брак?
– Не знаю, – с грустью ответила Дагмара, – согласия не было дано.
