Этих воинов, лучших во всем царстве Крымском, никакими кудесами не сдержать. Стало быть, подошел срок последний и осталось ныне токмо голову сложить честно, без сорома.
Дмитрий Иванович перекрестился и мысленно обратился ко Христу: «Господи! Дай нам побить басурманство поганое. А если нет на то Твоей воли, дай нам хоть смерти непостыдной!»
Тут к Хворостинину подбежал Темир Алалыкин в сверкающем куяке. Коня вел он в поводу, торопился, пот катил с него градом.
– Воевода князь Дмитрей Иваныч! – крикнул он издалека. – Я от князя Воротынского гонец. Велит князь Воротынский передать тебе вот это…
Он сунул Хворостинину большую флягу с водой. Князь сделал несколько жадных глотков и сейчас же передал драгоценную флягу первому, кто схватил ее, без разбору.
– Благодарствую… Но на всех тут маловато.
– …а к тому добавляет: пусть-де Хворостинин делает свое дело, как уговорено. Приспел час.
«И-эх, молодец, Воротынский! Не промедлил на сей раз… Ин ладно, еще потолкаемся с Девлеткой».
Хворостинин другояко осенил себя крестным знамением.
– Славен Господь!
Князь велел немедленно позвать к себе того полусотника, который после ранения Лыкова остался за старшего у стрельцов-смолян. А вместе с ним – немчина-ротмистра Юрью Францыбекова, ражего бойца, поставленного головой над иноземными пешцами, по найму служащими. Поговорил с ними немного, на большее времени не оставалось. Отбежав к своим, эти двое привели в движение отряды пеших ратников. Зачадили фитили, послышалось бряканье тяжелых немецких доспехов.
«Ударить-то мы ударим… Как следует ударим, если Бог поможет. Но надолго ль задору нам хватит – стоять против нукеров Девлеткиных? Истомлены все».
Вдруг услышал Дмитрий Иванович иное пение, но не черное, тени в себе имеющее, нет, напротив того, солнцем блещущее.
По гуляй-городу шел протоиерей Феодот с образом Пречистой в руках, за ним шествовали иные священники да диаконы, да чтецы, да служки церковные со иконами и хоругвями. Все они, как един человек, голосами чистыми и грозными пели псалом!
И псалом цеплял ратников за души не столь скоро, яко песнь черной воды, но когда доходил до сердца, то поднимал раненых, истомленных и едва ли не ставил на ноги убитых.
Псалом катился по гуляй-городу, словно бы полноводная река по равнине, – величаво, неостановимо. Иль будто облако посреди небес, влекомое теплым ветром.
И вот уже ревело воинство русское: «Не убоюся зла!»
И вот уже сам Хворостинин, подчиняясь родной мощи Псалма, повторил про себя: «Не убоюся зла! Яко Ты со мною еси!»
И вот уже рядом с ним выборные, кто остался жив, шептали, пели, выкрикивали: «Не убоюся зла!»
Дождь татарских стрел посыпался на гуляй-город. Рухнул отец Феодот с железным жалом в груди. Но кто-то иной уже подхватил образ Пречистой, не дал ему упасть. А воинство, доселе едва живое, вновь готово было драться насмерть, вновь стояло с оружием в руках и ждало смертной чаши, как радости.
– Щи-ты до-лой! – приказал воевода.
Завыли зурны московские, ударили накры, взрокотал великий барабан полковой.
Мигом упали щиты с телег.
Перед татарскими лучниками открылся ровный строй русских стрельцов, поставленных в два ряда.
– Бей! Бей! – во всю глотку заорал Хворостинин.
Опоздали нукеры. Надо было бросаться на приступ раньше, идти по телам своих, по живым и по мертвым. Промедлили! Теперь их черед сбрасывать головы. Ну да всякой овощи – свое время…
– Чаг-г! – первый ряд стрельцов выстрелил из пищалей, и смоляне дружно опустились на одно колено.
– Чаг-г! – пальнул над их головами второй ряд.
Били по татарам с двух десятков сажен или чуть более того. В обычном бою – худо, надо в упор, с десятка, дабы не сажать свинец в воздух. Но сей день лучшие бойцы крымские встали перед гуляй-городом плотно, гущею; тут не промахнешься; русский свинец повсюду находил плоть, терзал ее, калечил, пронизывал насквозь. Стозевный вой встал над телами людей и лошадей.
– Р-р-р-а! – прокатился по цепи телег разъяренный рык полковых пушек.
– Р-рах-х! – добавили свой голос тюфяки.
Дымом заволокло татарское воинство. Вой оттуда сделался громче, протяжнее.
