– Хлеб-соль, гостюшка!
– Благодаренье Богу, – ответствовал Гневаш Заяц, пожирая глазами этакое обилие.
Два дня всего минуло после пожарного разорения, а уже, видишь ты, навезли в Москву харчей торговые люди…
– Огурчики ростовские, пряные, у жены тако хороши, ангел бы не погребовал, – хвастался Третьяк Тетерин. – А медки – ну прямо Божье раденье: вот, к тебе поближе, черемисский, простой, но духовитый, вон красный медок смородинный, а тут у меня под носом – белый, с мушкатом. Попробуй, яко в раю, на перине небесной, окажесся, обратно на землю не запросисся.
Они сотворили молитовку и попробовали того и сего. Хозяин нахваливал супругу, даром Господним ее называя:
– Истинное чудо моя жена! Нравом тиха, яко трава луговая, покладиста и к домовым делам прилежна. Еще… – Тетерин замялся, – еще… не ведаю, как сказать… хорошая. Да, хорошая она. Лад у нас с ней. Ты отчего ж бобылюешь? Или есть кто?
Гневаш Заяц поморщился:
– Теперя не ко времени. Как только кабалу сниму, так приищу себе… и хозяйствишко заведу… – Он окинул тетеринское жилище сожалительным взглядом щепки, несомой по реке мимо знатного посада. Вон, мол, у людей как, мне бы того ж, да пока не гож.
– За дом твой давай, Третьячище!
– А давай, друг мой и брат!
А потом у них пошло за то, чтоб кабала зайцевская живее с него снялась, а потом вспомнили, что по порядку и обычаю надо б за великого государя, и за великого государя тоже пошло хорошо.
– Марфа! – вскричал вдруг хозяин дома. – Подай-ка нам чарочки для нарочитых гостей с медком крепким, что с гвоздникою, да с коричкою, да с этим… с кишнецом? с кишнецом… каковой у тебя ко праздничным ко случаям заготовлен.
Из-за двери послышался легкий шум.
– Марфа! Вот еще что: обрядись во платье кобедничное, что я тебе на Рожество подарил.
– Ой… – пришло откуда-нито из нутра дома.
Хозяйка вышла к гостю в синей суконной понёве, шитой серебром «в ягодку», и белой шелковой верхнице с долгими рукавами, собранными в складки.
Волосы цвета молодой соломы укрывал мягкий повойник с травными узорами, туго примотанный к голове белым убрусом. Лишь одна шалая прядка выбивалась.
Цветом кожи Марфа Тетерина была точь-в-точь мякоть пшеничного хлеба: желтее молока, белее масла. Пахла вешней травой молодою. Высокая, мужу своему росточком едва ли не ровня, она передвигалась чуть сутулясь, но с таковой плавностию, яко ходят облаки по небу. Брови светлы, светлее листа осеннего. Щеки и шея усыпаны веснушками. Дородна, лунолика и сероока.
Скромность и душевный покой делали Марфу Тетерину нестерпимо притягательной.
Гневаш Заяц принял из ее рук серебряную чарочку и глотнул, не чуя вкуса. Вот кто лебедь белая! Не жена – диво и мечтанье, всем прочим супругам живой образец…
Едва взгляд отвел.
– А? Хороша?
– Кто? Что? – не понял Гневаш Заяц.
– Да коричная затея же! С этим… с кишнецом.
– А… Ну… да… С тонкостью соделано.
– Какова у меня жена! Эвона! Ко всему – еще и по медам да травам мастерица. Вот что я тебе скажу: ничего мне для друга не жалко! А поцалуй ее! Легонечко.
– Статочное ли дело… да можно ль… – растерялся гость.
– Коли я говорю, значит, можно! Токмо руками не приобнимай её ничуть. Разожжётеся!
Жена опустила очи долу и сказала, не глядя на супруга:
– Не токмо объятие напрасной пылкостию полнит…
Третьяк построжел:
– Ты как будто перечишь мне? Давай же! От удумала…
– Ванюша, смотники повсюду разнесут… Студно мне.
Третьяк сдвинул брови.
Вздохнув тяжко, Марфа Тетерина подошла ко Гневашу Зайцу, закрыла глаза, сложила губы куриной гузкой и потянулась к мужнину товарищу. Тот осторожно прикоснулся устами ко устам.
Оба смутились, покраснели и отвернулись друг от друга.
– А теперя ко мне иди! – велел Третьяк.
И жена, даром что рослая и не тощенькая, сей же миг у супруга щекою на груди оказалась, словно бы маленькая пичуга крылышками взмахнула да и перелетела с ветки на ветку. Он уж ее обнял так обнял, да еще на руки воздел, подбросил раз в воздух, другой, третий, легко улавливая в зыбку могучих рук. Носом об нос ее потерся и отпустил:
– Теперь ступай. Мы тут поговорим еще.
Мигом исчезла Третьякова супруга, яко бесплотное видение, токмо дверь за нею – хлоп!
– Давай-ка, брат, еще по чарочке… Что у нас тут еще на столе осталось?
На столе оставались бражка и мед крепкий из черемисского разнотравья. Удальцом пошла одна чарочка, молодцом – вторая, ленивцем – третья. Третьяк научил гостя старинной песне про то, како князь Димитрей Иванович за Дон ходил, а тот попробовал научить хозяина стрелецкой новой песне про то, како три сына седого стрелецкого головы жен себе искали, но тот худо слова запоминал, а что и взял в голову, то всё перевирал. Потом вместе спели грустную песню о том, како черный ворон над костьми казачьими летал.
Вдруг сказал Тетерин:
