— Теперь вы со мной кокетничаете. Мадам, в моих силах осуществить то, о чём вы просите. Я принял католичество, но сохранил связи с гугенотами, бежавшими из Франции. Многие отправились в Лондон или другие места и процветают. Вам это известно, поскольку вы заполнили пустоту, оставшуюся после них в «Компани дю Норд». Вы покупаете у них лес в Швеции и Ростоке. Посему да. Я могу обеспечить перевод вашего серебра и обеспечу. Однако прибыли мне сделка не принесёт, а труда потребует много. Кредит мсье Кастана в Депозите будет на время превышен. Мне придётся выкручивать ему руки. И я очень не люблю иметь дело с Лотаром.
— Прекрасно. Так чем я могу, мсье, выразить вам свою признательность за столь многочисленные хлопоты?
— Вы можете направить своё внимание на загадочную «Компани дез Инд» в далёком Сен-Мало. Вас ведь, как я понимаю, она не интересует?
— Ничуть, мсье; меня занимает лишь «Компани дю Норд».
— Прекрасно. Так вы поделитесь со мною мыслями и наблюдениями касательно первой?
— С превеликой охотой, мсье.
— Отлично. — Бернар встал. — Итак, я еду в Лион. О ревуар.
— Бон вояж.
И Самюэль Бернар вышел из кофейни Исфахнянов так же стремительно, как туда вошёл.
Золочёный стул ещё не успел остыть, когда на него опустился Бонавантюр Россиньоль.
— Я видела, как короли путешествуют с меньшей охраной, — заметила Элиза. И она, и Россиньоль некоторое время любовались, как от кофейни отъезжает карета Бернара в сопровождении экипажей поменьше, верховых телохранителей, конюхов, запасных лошадей и тому подобного.
— Многие короли подвергаются меньшей опасности, — отвечал Россиньоль.
— О, я и не знала, что у мсье Бернара столько врагов.
— У него не такие враги, как у короля: конкретные люди, желающие ему зла и способные действовать сообразно с этим желанием. Просто время от времени французов охватывает слепая ярость, которая не утихает, пока они не вздёрнут или не сожгут парочку финансистов.
— Он пытался меня предупредить, — сказала Элиза, — однако эскадрон наёмников куда красноречивее слов.
— Занятно, — произнёс Россиньоль, переводя взгляд на Элизу. — Я знаю, что вы замужем за герцогом, делите его ложе, вынашиваете его детей, однако не чувствую и капли ревности. Но когда я вижу, как вы говорите с Самюэлем Бернаром…
— Выбрось это из головы, — отвечала Элиза. — Ты ничего не понимаешь.
— Как не понимаю? Пусть я математик, но всё же я знаю, что происходит между мужчиной и женщиной.
— Да, но ты не коммерсант и представить себе не можешь, что происходит между такими, как я и Бернар. Не тревожься. Будь ты коммерсантом, меня бы к тебе не влекло, как не влечёт к Бернару.
— Вы определённо кокетничали.
— Естественно — но кокетство это ведет к делам отнюдь не постельным.
— Я окончательно запутался. Вы меня дразните.
— Полно тебе, Бон-Бон! Давай разберёмся. Кого из всех немцев я выбрала себе в друзья?
— Лейбница.
— А кто он?
— Математик.
— В Голландии?
— Гюйгенса… математика.
— В Англии?
— Даниеля Уотерхауза. Натурфилософа.
— Во Франции?
— …
— Ну же! Когда я впервые попала в Версаль и вокруг меня увивалась куча любвеобильных герцогов, кому я отдала свои чувства?
— Вы отдали их… математику.
— Как звали математика? — Элиза поднесла ладонь к уху.
— Его звали Бонавантюр Россиньоль, — сказал Бонавантюр Россиньоль и быстро огляделся, проверяя, не слышал ли его кто-нибудь.
— Когда я попала в беду под Сен-Дизье, кто первый об этом узнал?
— Тот, кто читает всю почту. Бонавантюр Россиньоль.
— И кто прискакал мне на выручку через пол-Франции, отправился со мной на север в Нимвеген и усадил меня на корабль?
— Бон…
— Довольно. Имя звучное и хорошо известное. Однако я предпочитаю называть его Бон-Боном.
— Отлично. Это был Бон-Бон.
— Кто овладел мною на берегу Мёза?
— Этьенн де Лавардак.
— Кто ещё?
— Бон-Бон.
— Кто придумал, как мне выбраться из западни?
— Бон-Бон.
— Кто помог мне замести следы, подделал документы, солгал королю и д'Аво?
— Бон-Бон.
— А кто отец моего первенца?
— Понятия не имею.
— Это потому, что ты не хотел на него смотреть, пока была такая возможность. Однако я скажу тебе, что Жан-Жак очень похож на Бон-Бона — в нём нет и следа порченой крови де Лавардаков. Ты его отец, Бон-Бон.
— К чему вы клоните?
— Я всего лишь говорю, что нелепо ревновать меня к Самюэлю Бернару. Мои и его дела — ничто в сравнении с нашим романом и общим сыном.
Взгляд Бон-Бона рассеянно остановился на знаменитой многоглавой мечети, украшающей стену за Элизиной спиной.
— Вы напомнили мне о том, что я предпочёл бы забыть. Я мог бы справиться получше.
— Ерунда!
— Я мог бы полностью избавить вас от обвинений в шпионаже.
— Возможно, да. Но я думаю, всё обернулось к лучшему.
— Что?! Вы вышли замуж за человека, которого не любите, а Жан-Жака похитил выживший из ума саксонский банкир?
— Это ещё не конец истории, Бон-Бон. Сегодня мы встретились, чтобы её продолжить.
— Да. И место выбрано занятное. — Россиньоль подался вперёд и понизил голос так, что Элизе, дабы расслышать, пришлось почти коснуться лбом его лба. — Два года я читаю все письма этих людей, но никогда не видел их лиц и не пил их кофе.
— Он тебе нравится?
