– Жаль, что, когда писались заповеди на скрижалях, еще не было театральных режиссеров. Иначе еще одной заповедью было бы «не навреди» по отношению к классике.
– Слишком популярная роль тоже тяжела. Зрители знают интонацию каждой фразы наизусть и просто не позволяют играть иначе.
Раневская имела в виду свою роль спекулянтки в «Шторме», на этот спектакль народ валом валил из-за одной-единственной сцены – допроса спекулянтки в ЧК.
– В цирке лучше, чем в театре…
– Чем же, Фаина Георгиевна?
– В цирке хищники на арене выступают, а за кулисами в клетках. А в театре за кулисами они на воле, там и есть арена.
– Проще всего режиссерам кукольных театров – актеры на сцене привязаны на нитках и возражать тоже не способны. Но Завадский почему-то в кукольный театр переходить не хочет.
– Ему крылья ни к чему, ползать у ног начальства будут мешать.
– Театр болото, но актрисы при этом вовсе не Царевны-лягушки, а просто лягушки. А еще змеи и пиявки.
Раневская ездила по провинции с концертной программой, в которой читала Чехова и играла отрывки из спектаклей. Зрители принимали прекрасно, правда, иногда восхищаясь не только игрой.
Она вспоминала, как после такого концерта к ней подошел восхищенный зритель и проникновенно похвалил:
– Хорошо играли, товарищ Раневская, но и текст написали тоже хороший.
– Это не я, это Антон Павлович Чехов.
Мужчина поскреб затылок огромной пятерней и засомневался:
– Не-е… Чехов – это же «Муму»…
– «Муму» – это Тургенев, – решила просветить его Раневская.
Тот обрадовался:
– Вспомнил! Чехов – это «Каштанка» и «Ванька Жуков»!
Раневская вздохнула, понимая, что о «Вишневом саде» вспоминать не стоит.
– Пусть уж так, хорошо хоть «Каштанку» и «Муму» знает.
– У нас на один талант двадцать чиновников с лопатами, чтобы зарыть его.
Узнав, что предстоит постановка «Вишневого сада» в новой интерпретации, Раневская ужасается:
– Боже мой! Они же продадут его в первом действии, а потом еще три будут долго пилить на дрова!
– Выражение «театральные страсти» оставьте для третьесортных театров. В настоящем храме искусств и страсти настоящие. Кстати, и зрители тоже.
– Показывая халтуру на сцене, чего же ждать настоящего зрителя? Как аукнулось, так и откликается.
Раневская страшно боялась забыть текст, потому для нее за кулисами даже ставили суфлершу. Однажды та подсказывала так активно, что высунулась на сцену и практически произнесла весь монолог вполголоса.
Раневская разозлилась и перед следующим монологом громко произнесла, повернувшись к кулисе:
– Этот текст я помню!
Сила искусства велика, актриса сказала это, не выходя из роли, потому зрители даже не заметили.
Раньше перед самой рампой на сцене располагалась этакая «раковина» – будка суфлера, подсказывавшего текст роли актерам. Позже ее отменили.
Услугами суфлеров приходилось пользоваться активно, потому что премьеры, часто низкопробные из-за невозможности нормально репетировать, бывали еженедельно, а то и два раза в неделю. Актеры не успевали выучить роль, знали только начало и конец реплики, остальное читали по губам суфлера.
Раневская вспоминала, как однажды спектакль был попросту сорван из-за смеха в зрительном зале, когда суфлер перепутал текст, прихватив с собой другую пьесу.
А однажды партнер, выйдя на сцену, громко поинтересовался:
– Что сегодня играем-то?
Чем вызвал веселье и свист в зале.
Раневская буквально на каждой репетиции препиралась с главным режиссером Театра им. Моссовета Юрием Завадским, доказывая, что рисунок роли, реплики и даже сами сцены должны быть изменены.
Бывали минуты, когда он просто не выдерживал:
– Кто из нас режиссер, вы или я?!
Раневская спокойно отвечала:
– Вы, но это сцены не меняет.
– Хорошо, если вы такая умная и всезнающая, ставьте спектакль сами! – фыркает Завадский, направляясь к выходу из зала.
Раневская соглашается:
– Встретимся на премьере.
Но актеры настроены не столь оптимистично, прекрасно понимая, что возмущенный напором актрисы режиссер может просто закрыть спектакль. Раневская успокаивает труппу:
– Сейчас вернется, только в туалет сходит. Три часа сидел безвылазно за столом, пора бы уж…
Ссорились и спорили с Завадским постоянно, но когда тот умер (от рака), Раневская горевала искренне, жалуясь Бортникову:
– Гена, мы осиротели. Даже самый вредный Завадский лучше, чем неизвестность.
Она рассказывала, как в двадцатые годы, когда премьера почти каждый вечер считалась нормой, зритель, стоя перед афишей, возмущался:
– Нынче играть, а они даже не решили, что – то ли «Севильского цирюльника», то ли «Женитьбу Фигаро».
И тут же добавляла:
– Не уверена, что и сегодня знают, что это просто двойное название пьесы.
Казалось, они не могли друг без друга – Раневская и Завадский. Когда его спрашивали, почему он не отправит на пенсию строптивую актрису, все равно у нее почти нет ролей, Юрий Александрович вздыхал:
– Какой бы тяжелой ни была Раневская, она мерило, уровень, на который молодые должны равняться, не будет уровня, опустятся же. Только ей об этом не говорите.
