Километра через два его нагнала легковушка, водитель предложил подвезти, но Кириллыч так зарылся в свои мысли, что предпочел пройтись пешком. С председателя он переключился на себя. Он думал, почему он так отличается от остальных жителей Оградовки. Ведь действительно: у всех на стенах были ковры, никто и не думал изобретать кошачьи наполнители, все мылись мылом, а уж варить джинсы (об этом Кириллыч не рассказывал никому) вряд ли бы кто додумался. Да и в мелочах это проявлялось. Он, например, зачастую знал, как сложится день, прокисло ли молоко, когда пастух пригонит Жанну. Сейчас ему казалось, что лесник примет его хорошо, но будет в этом какой-то секрет, загадка. И тут же Кириллыч вспомнил, что его извержения прекратились. С самого того момента, как он вчера решил идти, его брюки были суше сухого.
Около пяти он дошел до Нетерпимовки, деревеньки в четыре десятка бурых крыш, и решил спросить дорогу: все же карта была старинная, могла и приврать. На его удачу прямо на краю деревни стояла деревянная самодельная церковь, около которой сидел на лавочке седенький поп и гладил длинноухую собаку. Кириллыч учтиво поклонился ему и сказал:
– Бог в помощь. – Хотя поп и не делал ничего такого.
Батюшка поклонился:
– Благодарю, путник. Откуда держишь… этот самый… путь-то?
– Из Оградовки.
– О, как же! Никого там не знаю. Ты – первый. Видать, люди хорошие там, раз вот так вот ходят по земле родной, как ты.
– Да-а, —растерялся Кириллыч, – люди у нас… Степанов, Ефимов.
– И у вас Ефимов, ну надо же.
Оба засмеялись такому совпадению. Беседа складывалась приятная.
– А я вот четвероного отрока балую, – кивнул батюшка на пса. – Шаром звать его, ну а я ласково кличу – Шарик.
– Шарик, – позвал Кириллыч. Пес довольно подпрыгнул на всех лапах и посмотрел на попа, испрашивая разрешения протянуть одну из них новому знакомцу.
– Ну, дай, дай, – позволил батюшка, – истосковался он по руке-то. Здесь в деревне не любят его: молоко он ворует, прямо с ведер лакает. А я учу деревенских: он ворует, а ты смирись. Но… не мирятся. Бьют ногой и кочергой. Ну а потом исповедуются мне, приходится прощать. Ох, не взыщи, путник, заболтался я. Мне не с кем обычно. Так и не спросил тебя до сей поры: чего тебе надобно.
– Я, батюшка, хотел узнать, правильно ли иду. Дорогу спросить.
– Дорогу-то тебе Бог подскажет, а правильная ли она решать тебе.
– Да нет, я буквально. Вот карта у меня. Мне к леснику надо. Посмотрите.
И тут в попе произошла мгновенная перемена: он бросил улыбаться и даже убрал руку с холки Шарика.
– К леснику? – строго переспросил он, точно желая, чтобы это оказалось неправдой.
– К леснику.
– Эйххх!
– А что случилось?
– А зачем тебе к нему?
– Переночевать.
Тут батюшка совсем перевернулся. Он резво встал, позвал Шарика, и они скрылись в церкви. Потом он опомнился и выгнал пса на улицу. Шарик виновато глядел на Кириллыча, как бы ожидая кочерги или ноги в бок. Кириллыч крикнул:
– Да что такое, отец?
Но в церкви молчали. Кириллыч постоял с минуту, потрепал Шарика и пошел обратно, к дороге.
– Что за идиотизм, – говорил он вслух.
Оставалось только понадеяться на карту. Вглубь деревни Кириллыч пойти не решился. Если уж поп оказался таким неуравновешенным, кто знает, какие у них трактористы или продавщица в магазине. Кириллычу стало любопытно, почему одно упоминание лесника так взбудоражило батюшку. “Может, он мусульманин?” – подумал он.
Карта завела его в лес. И тут Кириллыч подумал, что гнев батюшки мог родиться от того, что лесник – грешник. Вроде вора или убийцы. “Сейчас попрошу ночлега, а он меня – топориком, – размышлял Кириллыч, – а как же тогда мои радужные предчувствия насчет встречи”.
Но идти ему стало явно страшнее. Лес окружал незнакомый, неприветливый. Да еще и небо помрачнело и нацелилось на дождь. Никакого зонта у Кириллыча, разумеется, не было, он дожидался дома: серебристый и сухой. Упала первая капля, затем еще одна – поувесистей. И наконец уверенно полило. Кириллыч положил на голову тяжелый рюкзак. Ветви быстро вымокли и задеть их – означало обрушить за шиворот полстакана воды. Кириллыч запомнил дорогу и спрятал карту, чтобы не намокла. По идее, оставалось идти немного, но… Какая-то птица с тонким криком пронеслась около его лица. Трещали мокрые сучья. Кириллыч вымок, одежда противно облепила его. “Если окажется, что я ошибся, и этот лесник – говно, куда я тогда пойду?” – боязливо спрашивал себя Кириллыч. Ответа не предвиделось. Вдруг кто-то окликнул его так громко, что он вздрогнул и хотел бежать:
– Эй, дорогой, куда так устремился, пройдешь мой дом.
Кириллыч поднял голову и увидел небольшой двухэтажный домик, который уже почти остался позади. Из окна торчало лицо, которое говорящий старательно прикрывал рукой от дождя. Кириллыч замер на месте: убийца или нет? грешник или добродетель?
– Вернись и заходи, там открыто, – сказал мужчина. А когда Кириллыч зашел, щурясь от яркого света, хозяин сказал:
– О, дорогой, да ты весь насквозь. Раздевайся.
–1982-2018-
Кириллыч сидел за столом, укутанный в белый махровый халат, и оглядывался.
