– Это не предчувствие, Малыш. Просто Быстрый так подействовал на мое воображение. Он мне в одну минуту столько сказал глазами, что я не вычитал бы в книгах и за тысячу лет. В его взгляде скрыты все тайны бытия. Они там прямо кишат. Беда в том, что я уж было уловил их – и вдруг опять упустил. Я не стал умней, чем прежде, но я побывал у источников мудрости. – Смок на минуту умолк. – Не могу тебе объяснить, – прибавил он, – но в глазах этого пса скрыто многое: они рассказывают, что такое жизнь и весь ее ход, и звездная пыль, и силы вселенной, и все прочее – понимаешь, все.
– Ну, а попросту говоря, это у тебя сердце что-то чует, – упрямо повторил Малыш.
Смок бросил собакам по вяленому лососю; он ничего не ответил, только головой покачал.
– Говорю тебе, Смок, – настаивал Малыш, – это не к добру. Что-то сегодня случится. Сам увидишь. И тогда будет видно, к чему она, эта рыба.
– Вот ты и объясни, к чему она.
– Не могу. Время покажет. И знаешь, что я тебе скажу? Твое сердце моему весть подает. Ставлю одиннадцать унций золота против трех зубочисток, что я прав. Уж когда у меня предчувствие, я не боюсь ему верить.
– Лучше ты спорь на зубочистки, а я на золото, – возразил Смок.
– Ну нет. Это уж будет чистый грабеж. Выиграю-то я. Я уж знаю, когда у меня предчувствие, я это всей кожей чую. Еще до вечера что-то случится, вот увидишь, и тогда эта самая рыба покажет, что она такое значит.
– Чертовщина какая-то, – презрительно фыркнул Смок, которому надоела эта болтовня.
– Да, уж это будет чертовщина, – не остался в долгу Малыш. – Спорю, будет самая что ни на есть чертовщина. Ставлю еще одиннадцать унций против трех зубочисток.
– Идет, – сказал Смок.
– И я выиграю! – победоносно сказал Малыш. – За тобой зубочистки из куриных перьев!
Через час они одолели перевал, спустились мимо Лысых Холмов в узкое изогнутое ущелье и вышли на крутой широкий откос, ведущий к ручью Дикобраза. Малыш, шедший впереди, вдруг замер на месте, и Смок криком остановил собак. По откосу медленно, еле волоча ноги, поднималось странное шествие, растянувшееся на добрую четверть мили.
– Плетутся, как на похоронах, – заметил Малыш.
– И ни одной собаки, – сказал Смок.
– Верно. Вон двое тащат нарты.
– А там один упал, видишь? Что-то неладно, Малыш. Смотри, тут не меньше двухсот человек.
– Шатаются все, как пьяные. Вон еще один свалился.
– Целое племя. И дети.
– Смок, а ведь я выиграл, – объявил Малыш. – Вот оно предчувствие, – тут и спорить нечего. Это оно самое и есть. Ты погляди: прямо толпа мертвецов!
Заметив двух путников, индейцы с диким воплем радости ускорили шаг.
– Что и говорить, они порядком выпили, – сказал Малыш. – Видишь, так и валятся с ног.
– Посмотри, какое лицо у этого, впереди, – возразил Смок. – Они голодные, вот что. Они съели своих собак.
– Как же быть? Удирать, пока целы?
– И бросить нарты и собак? – с упреком сказал Смок.
– Если мы не удерем, они нас слопают. Смотри, до чего они голодные… Эй, приятель! Что с вами стряслось? Не смотри так на собаку. Она не пойдет в котел, понятно?
Индейцы, шедшие впереди, окружили их, послышались стоны и жалобы на непонятном наречии. «Ужасное, фантастическое зрелище», – подумал Смок. Никаких сомнений, это голод. Лица у индейцев были слишком исхудалые, с глубоко ввалившимися щеками, – не лица, а обтянутые кожей черепа. Все новые и новые живые скелеты подходили, теснились к Смоку и Малышу, и наконец эта дикая орда окружила их сплошной стеной. Одежда их шкур, вся в лохмотьях, была изрезана ножом, и Смок быстро понял, почему: он увидел, как тощий, высохший ребенок, привязанный к спине матери, сосет и мнет беззубыми деснами грязную полоску оленьей шкуры. Другой мальчуган усердно жевал обрывок ремня.
– Назад! Не подходите! – завопил Малыш, вновь переходя на английский после безуспешных попыток объясниться при помощи немногих известных ему индейских слов.
Мужчины, женщины и дети, шатаясь и покачиваясь на нетвердых ногах, обступали их все теснее, отовсюду смотрели обезумевшие глаза, слезящиеся от слабости и горящие алчным огнем. Какая-то женщина со стоном шагнула мимо Малыша, повалилась на нарты и жадно вцепилась в них. За нею последовал старик – задыхаясь, ловя ртом воздух, он трясущимися руками пытался развязать ремни и добраться до тюка с провизией. Молодой индеец с обнаженным ножом в руке тоже кинулся было к нартам, но Смок отшвырнул его. Толпа все напирала, началась свалка.
Сперва Смок и Малыш просто отталкивали, отбрасывали обезумевших от голода индейцев. Потом пустили в ход рукоятку кнута и кулаки. А вокруг рыдали и всхлипывали женщины, дети. Ремни, привязывающие груз к нартам, были уже перерезаны в десятке мест. Под градом пинков и ударов индейцы подползали по снегу и пытались вытащить тюки с едой. Приходилось хватать их и отбрасывать прочь. Они были так слабы, что падали от малейшего толчка. И при этом они даже не пробовали отбиваться от двух путников, которые не подпускали их к нартам.
